Чтение онлайн

Задержав взгляд на одном из таких кубов, Чижевский обратил внимание на то, что в ювелирных украшениях Древнего Египта преобладали камни голубоватого и зеленоватого оттенков, а в украшениях из Центральной Африки чаще встречались рубины, обычно красные, реже – розовые. Чаще небольшие, очень редко – крупнее 40 карат.

Вот и зал, где смонтирована стена погребальной камеры камерунского царевича Су-Ни-Ката, датируемая 2400 г. до н. э. Для Египта это – эпоха Древнего царства. Для Египта – редкость, древность, но уже привычная. Для Камеруна – уникальное открытие. Ничего похожего такого масштаба в Центральной Африке до сих пор не обнаружено.

С разрешения администрации музея служитель отодвинул в сторону прозрачный защитный экран, и перед Чижевским предстала погребальная камера. «По египетским понятиям, – подумал он, – это типичная мастаба, гробница для придворных и родственников фараона. В Камеруне подобное сооружение – единственное…»

Такая камера обычно предназначалась для захоронения саркофага с набальзамированной мумией царевича. Кроме того, в мастабе помещалась портретная статуя умершего, сосуды с напитками, едой, украшения…

Камеру не успели или не смогли ограбить на протяжении веков. Сохранились даже золотые украшения царевича. И что интересно, в наручных ожерельях, в перстнях, нагрудном ожерелье присутствовали рубины – камни от алого до розового цвета. В центре нагрудного ожерелья – розовый рубин карат на 60, удивительно ровного, нежного цвета с впечатлением внутренней подсветки.

Часть стен погребальной камеры расписана изображениями умершего царевича и членов его семьи. Другая часть содержала рельефы со сценами земных событий.

Одну сценку, которую специалисты трактовали как «Встреча царевича с египетским фараоном», можно истолковать и по-другому: «Встреча царевича с посланцем иной цивилизации». Потому что как угодно можно трактовать округлый головной убор с антеннами на голове – или как парадный шлем фараона, или как скафандр инопланетянина.

Точно так же сценки из той далекой эпохи можно рассматривать как рассказ о великом событии – прибытии небесного гостя на камерунское плоскогорье. Язык символов тем и хорош, что дает свободу трактовки и полету фантазии.

Служитель, получивший указания о приеме важного гостя, отошел в сторону. Однако Чижевский и не пытался войти в камеру. Он только дотронулся рукой до оплавленного края глиняной таблички. Никаких сомнений, эти вкрапления – рубины, подвергшиеся воздействию сверхвысоких температур. Он уже видел такие в западной Карелии.

– Ты знаешь, Гера, а мне этот городок нравится. Я тут познакомился с одной милой дамой из Эдинбургского университета – еще повстречаемся… Она читает курс шотландской литературы. Есть и общие пристрастия: Роберт Бернс. Я перевожу его с английского на испанский, так что она считает, что я испанский филолог, работающий в библиотеке замка сэра Осинского над систематизаций древних архивов, доставшихся русскому олигарху вместе с замком. Там действительно много материалов по истории дипломатии. Мы с ней ходим в кафе и пабы, устраиваем вечера при свечах у нее дома… А в замок я ее пригласить не могу: Осина запретил посещения посторонних.

– Мне советовали побывать в Национальной галерее Шотландии. Чем она знаменита? – спросил Геракл, рассматривая мелькавшие за окном «бьюика» здания центра города.

– Вообще-то в городе несколько первоклассных музеев. Маловероятно, что ты успеешь во всех побывать. Но если события в пьесе, в которой мы с тобой играем, будут развиваться в заданном Командиром и Егором направлении, то ты можешь и не попасть в эту галерею. А это уже было бы непоправимой ошибкой… Кстати, вот она. По времени уже открыта – сделаем остановку. Предсказатель событий из меня никакой, но интуиция пока не подводила. Шкурой чувствую – на последний акт выходим. А там уже будет не до галереи. Выходим, старина.

Музей был невелик: четырнадцать экспозиционных залов. Зал гравюр и рисунков они миновали, не задерживаясь. Бич, поторапливая все еще прихрамывающего Геракла, на ходу пояснял:

– Здесь главное – живопись. Тут шедевры Липпи и Перуджино, ван дер Гуса и Эль Греко, три полотна Рафаэля, четыре – Тициана…

– Не большой поклонник двух последних, а вот Эль Греко…

– А Веронезе?

– Люблю.

– Два полотна. Более того, по три картины Хальса и Ван Дейка. Одних Рембрандтов – пять!

– И два полотна Тьеполо, которого я не люблю, – проявил неожиданные познания в экспозиции галереи Геракл Иконников.

– Ну, знаешь, полковник… Во-первых, здесь очень хорошие работы Тьеполо…

– А во-вторых?

– Ты можешь мне разонравиться. Что значит «люблю – не люблю»? Вначале надо знать… А потом – решать, любишь или не любишь… В студенческие годы – у меня первое образование филологическое – я занимался в МГУ в лермонтовском семинаре у Турбина… Объяснять, кто такой, тебе не надо. Как-то я, самоуверенный и наглый 20-летний мастер спорта СССР по боксу, подвалил к профессору: «А ведь вы не любите Лермонтова…» Он, прищурясь, посмотрел на меня поверх очков: «И не обязан. Как ты считаешь, биолог обязан любить микроба, которого он изучает?» – «Но Лермонтов, – воскликнул я, – не микроб!» – «Алгоритм постижения везде один, – ответил он. – Сначала знать. А потом решать – любишь, не любишь»… Я потратил всю жизнь на изучение истории искусства. И со студенческих лет любил импрессионистов. А еще – Эль Греко и Хальса. Но теперь список моих любимых художников значительно шире. Сначала – знать, потом – любить…

– Согласен. Возвращай.

– Что?

– Твою симпатию.

– Возвращаю. Времени у нас не так уж много. Назови своего любимого художника, и я отведу тебя к его лучшей картине. Хочу вернуться в замок к обеду, чтобы представить тебя и моей бригаде, и персоналу замка.

– Изволь: Томас Гейнсборо.

– Это как раз следующий зал. Вот она. По-моему, шедевр. Портрет миссис Грэм. Чудо, как хороша…

– Да, живопись…

– При чем тут живопись? Она один к одному похожа на мою Николь из университетской библиотеки Эдинбурга. Прелестна. Выйду окончательно в отставку —вернусь в Эдинбург и женюсь на Николь. Кстати, они обе – шотландки, и Николь, и миссис Грэм… К сожалению, эта прелестная красавица прожила недолго – всего тридцать четыре года. А моей Николь уже 35. У нас хорошая разница в возрасте – двадцать лет.

– Бывает и лучше. У нас с Татьяной, моей женой – 25.

– А, значит, ты все понимаешь – и в жизни, и в английской живописи… Миссис Грэм, похоже, не была счастлива в браке. Я тебя обязательно познакомлю с этим олицетворением Шотландии.

– С миссис Грэм?

– При чем тут миссис Грэм? С Николь! Она дала покойной матери клятву никогда не покидать Шотландию. Так что моя «двушка» на Суворовском бульваре вряд ли дождется хозяина. Интересно, что вдовец, я имею в виду мистера Грэма, завещал портрет галерее с условием, что картина не будет экспонироваться вне Эдинбурга. Такие вот, брат, параллели и меридианы…