Шрифт:
I
Но, но, да но, чорт! — орал коренастый, вихрастый парнишка на худого мерина, стараясь достать его кнутовищем из-за сохи.
Мерин напруживался, дергал. Соха скрипела и, выворачивая комья земли, прыгала так, что шибала парнишку из стороны в сторону. Ему страшных усилий стоило не дать ей выскочить. Пот тек по пыльному лицу и разводил грязь. Мерин протаскивал соху десяток шагов и, тяжело сопя, становился.
— Встал… Но, да но…
Повторялась та же история. Руки ныли. Жар обухом била, разламывала голову. Звенели досадливо жаворонки, и звенело в ушах от натуги. По всему полю раскиданы скорчившиеся фигуры пахарей. Как грачи, они разевали черные от пыли рты и сухой от жары глоткой орали:
— Но, борозду, возле!
Парнишка, стискивая зубы, вцеплялся в соху и тоже орал, надрываясь и хрипя. Один раз, когда соха, вымотав все силы, вырвалась и швырнула его в пыльный крушник, он не выдержал и заревел.
— Ты што, Дикой, что ревешь-то, — подошел сосед со своей борозды, — давай-ка покурим.
Дикой успокоился и стал крутить цыгарку. Сладко затянуться дурманящим дымом, чтобы не чувствовать, как разламывает спину.
— Говоришь — туго, не берет, то-то и оно, без навоза.
— Да вон мерин — чорт паршивай…
— А што мерин-то, от бескормицы, не от лени.
Дикой посмотрел на мерина. Тот сухими губами захватывал и выгрызал, злобно стукая зубом, сухие былки.
— И то, одна шкура — не лошадь.
— А где отец-то?
— В волости третий день сидит за недоимку а пар пропустишь, поди-ка, подыми после.
Соседи покурили, и опять принялся Дикой за проклятую пахоту. Обедать приехал сам не свой, рука ложку не могла держать, вот как ухлестался.
Из волости вернулся отец. Увидя его, Дикой пробурчал:
— Посля обеда тибе… а я лошадь в полдни накормлю.
— Где накормишь-то? Луга чище тока.
— Я придумал, накормлю до отказа. Во!
— Травить не вздумай, шкуру спущу.
— Не-ет, зачем травить?
— Ну-ну, валяй.
Дикой пообедал, вытер губы и, поглаживая живот, в котором зверем ворочался и журчал квас, — пошел к мерину. Взял зипун и долго прилаживал на его жестких костях. Потом взобрался, заколотил ногами по сухим ребрам, и мерин тронулся. Бегать юн едва ли умел; так сухи были его кости, так скупо обтягивала их кожа, что было страшно: того и гляди, заскрипят эти костяшки, лопнет кожа и разъедется весь мерин на части. Васькина выдумка была проста, сметливый был Дикой, а икой прозвали его не зря. Заехал к ним раз барин лошадь напоить, стал уезжать и протянул ему конфету, а он хруп — за палец. Барин ойкнул, щелкнул его по носу и сказал: «у, дикарь».
С тех пор прозвали «Дикой».
Выдумка Васьки-Дикого была нехитрая. В барском поле были широкие нетронутые межи. Никому они не нужны, а лошадь накормить можно. Али у барина убудет, чай-ко не загонят, как потравщика. Пока костылял мерин по селу, Васька заметил что к заколоченным раньше избам прибавилась еще одна.
— Швырковы уехали, и до жнитва не дотянули.
Много вразор идет мужиков, в город тянут; и там, говорят, не сладко. Вот, ведь, незадача, — ворочает мозгами Васька, — отчего так — все у мужиков недород, а у барина вон рожь-то сама прет.
Не иначе от того, что церковь построил, и поп ему втрое молит. Скорее всего от этого.
II
— Посмотрите, Лина, какой прекрасный вид, неправда ли, — выпячивая куриную грудку и запрокидывая голову, говорил выхоленный барчук стоящей с ним рядом девочке.
— Да, у вас все красиво очень… не так, как в городе.
— А вид на усадьбы с поля еще прелестней. Хотите поехать верхом?
Барчук опять выпятил грудь, и походил на петуха, хотя — хотел походить на брата Володю. Володя-юнкер, он влюблен в него, у Володи такая выправка. У Володи шпоры, Володя имеет деньги, кутит, ах, скорее бы вырасти! Во всем старается Слава быть похожим на брата, нарочно подглядывает за ним, даже — как он обращается с подругой сестры — Лелей Небратской.
Вот теперь он, точь в точь как Володя, предложил поехать верхом. Лина не протестовала.
— Иван, велите оседлать Игрушку и Мышонка.
Садовник, к которому это относилось, пробурчал:
— Некогда мне с вами, видите — клумбы…
— Иван, я приказываю, — вы слышите?
Садовник встал, оправил фартук и, скрипнув резной калиткой, вышел.
— Лошадей к балкону! — крикнул вдогонку молодой барин.
— Сыграйте что-нибудь, — подходя к роялю и пробуя клавиши (точь в точь как Володя), предложил он девочке. Лина села за рояль.
Мелодичные звуки убегали из-под ее тонких пальцев за увитые плющем белые колонны, скользили по зеленому бархату пруда и таяли в конце парка.
В парке была тишина. Густая зелень тянулась и обнимала веранду. Решетчатая ограда отгораживала от всего мира прекрасный безмятежный уголок. Маленький рай, с выхоленными цветами, с нежной музыкой, — и в этом раю — чистенькие, пухленькие, не знающие горя, дети проводят дни.
— Лошади поданы, барин.
Похлопывая стэком по лаковым сапожкам, Слава сбежал с крыльца. Поддержал стремя, сажая Лину на Игрушку, и ловко вскочил на крапчатого Мышонка.
Красивые холеные кони затанцовали, игриво нагнули головы и, распустив хвосты, боком вышли на плотину пруда.
— Ха-ха-ха, Леля, Шура, смотрите, — выбежал на веранду Володя, — каким молодцом держится Славка!
— Папа, папа, полюбуйся своим сыном, — звенела Шура.
Из недр дома вылез толстый человек в белом кителе и расползся в довольном смехе:
— Ха-ха-ха, в меня сын!
III
В полдень марит. Ветра нет, а ходит волнами, колышется рожь. Не стрекочут кузнечики, не звенят жаворонки, лишь тоненько пищит тишина: и-и-и-и-и. …