Шрифт:
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Перед рассветом город почти мёртв: дороги пусты, окна темны, и кажется порой, что единственный звук – это твоё дыхание. А потом тишину вдруг разрезает какой-то неожиданный шум – ранний (или поздний? как считать?) мотоциклист решает проехаться по пустой улице, или где-то вдалеке залают бродячие собаки, или послышится чей-то плач. Совсем тихий, неясный, почти неразличимый, но от этого не менее горький. А кто сказал, что настоящее горе должно быть громким?
Лиза подняла голову и посмотрела на небо, вытирая слёзы холодной ладонью.
Серо-синее, оно уже начинало светлеть рядом с горизонтом, вот только тут, в городе, этого почти не было видно. Возле крыш домов появлялся белёсый оттенок, и он медленно, по чуть-чуть, поднимался всё выше и выше – словно акварельная краска, захватывающая больше и больше бумаги.
Бумаги…
Да, наверное, небо – это чистый лист, по которому каждый день неведомый нам художник рисует свои волшебные картины, никогда не повторяясь. А все человеческие жизни – они словно уже были прожиты когда-то кем-то другим. Когда читаешь книги, смотришь фильмы – повсюду узнаёшь себя. Как будто ты был там, переживал эти события, ощущал эти чувства, слышал эти слова. И вот вроде бы, когда об этом думаешь, должно становиться легче. Но почему-то не становится. Даже если это всё когда-то уже было, каждая новая боль ложится на новый, чистый лист бумаги. Словно и не было ничего.
Как краски неба – каждый день новые.
А ещё – равнодушные ко всему, что происходит здесь, на земле. Можно кричать, звать кого-то, плакать – а небо всегда будет просто смотреть. Ему всё равно, что ты разбилась на тысячи крошечных осколков.
Всё равно. Оно-то не умеет разбиваться…
Тени уходили, а с ними прояснялись и мысли. От сдерживаемых слёз болели глаза, хотелось хорошенько разрыдаться и закричать, срывая горло, но Лиза молчала – только иногда, когда становилось совсем плохо, зажимала ладонями рот.
Не надо, не надо. Не поможет. Да и другие люди, которые сейчас спят и которым завтра на работу – они ведь ни в чём не виноваты. И среди них и дети есть, и старики. Не надо, не надо.
Грудь схватывало огненным кольцом, и сердце болело так, что казалось – вот-вот разорвётся. Да-да, разобьётся на тысячи осколков… или оно уже? И поэтому так болит?
«Нет. Ты жива. Сердце цело. Душа разбилась».
Значит, она будет жить дальше без души.
Ещё через час на улице появились первые прохожие, в основном это были зевающие собачники со своими питомцами. Они гуляли в сквере возле Лизиной работы, тихо здороваясь друг с другом – для них это было обычное утро. И для неба, которое стало уже почти белым – тоже.
Лизе же хотелось взять краску и покрасить мир в чёрный цвет. Так было бы честнее по отношению к ней.
«Нет, нет. Не вспоминай. Не думай. Нет!»
Поздно…
***
Это было… да, тринадцать лет назад. Ей тогда уже исполнилось десять. Начинался июль, и жара на улице стояла такая, что асфальт плавился. Лиза сидела на скамейке возле подъезда в лёгком льняном сарафане канареечного цвета и болтала ногами, раздумывая, чем бы заняться. Все её подружки разъехались – кто на дачу, кто на море, – мама была на работе, а сестра сдавала в то время вступительные экзамены в институт и вытолкала Лизу на улицу со словами: «Иди гулять и не мешай мне учиться».
Круг занятий был ограничен двором – чтобы было видно из окна, где Лиза, – поэтому сейчас ей предстояло выбрать, идти качаться на качелях или, может, полазить по паутинке?
Но решить она не успела – к дому подъехало такси, остановилось, дверцы открылись, и перед Лизой появился парень. Совсем взрослый, высокий и широкий в плечах – в общем, он был настолько здоровенным, что она открыла рот от восхищения.
Парень, наклонившись, вынес на руках из такси женщину, поставил её на ноги и, придерживая, вновь наклонился, залез внутрь машины и через секунду вытащил оттуда трость. Протянул женщине, захлопнул дверцу и, улыбнувшись, сказал:
– Ну, вот мы и дома.
И Лиза не выдержала.
– Здравствуйте! – сказала она громко и вскочила со скамейки. – А вы теперь здесь будете жить, да?
Парень и женщина обернулись, и Лиза задохнулась – таким красивым показалось ей его лицо. Глаза тёмные-тёмные, как самый горький шоколад, уверенный взгляд, лёгкая щетина, широкие скулы – тогда она ещё не понимала, что этот человек показался ей образцом мужественности, слишком маленькая была. Сообразила гораздо позже, когда к детскому восторженному восхищению добавились инстинкты.
– Да, – кивнула женщина. – Меня зовут Ольга Николаевна, а это – мой сын Денис. А тебя как зовут?
– Лиза, – ответила она, теребя юбку одновременно от неловкости и желания спросить что-нибудь ещё, узнать подробности. – А… на каком этаже?
– На пятом, – женщина улыбнулась, и Лиза, ободрённая этой улыбкой, выпалила:
– А я на четвёртом живу! А где же ваши вещи?
– Мы уже перевезли их. Сейчас только сами приехали. – Кажется, она хотела сказать что-то ещё, но парень её перебил:
– Ладно, мам, пойдём. Тебе вредно столько времени стоять. – Денис взял Ольгу Николаевну за локоть и повёл к подъезду.
– Приятно познакомиться, – она оглянулась, и Лиза кивнула, с открытым ртом рассматривая мощную спину своего нового знакомого.
– И мне!
***
– Девушка, сигаретки не найдётся?
Перед Лизой, покачиваясь, стоял какой-то нетрезвый лохматый мужик. Своим вопросом он прервал её мысли – что ж, и к лучшему. Всё равно уже можно идти на работу – на часах почти восемь утра.
Сигаретки этому нетвёрдо стоящему на ногах персонажу точно были не нужны – слишком уж масляным взглядом он рассматривал Лизины коленки, торчащие из-под подола голубого летнего платья.
– Не курю, – буркнула она, поднимаясь со скамьи и быстро обходя мужика по дуге. Он попытался схватить её за руку, но с координацией сейчас явно не дружил – мазнул ладонью в воздухе и чуть не свалился носом вперёд.
– Да л-л-ладно! – закричал он уже в Лизину спину. – Не куришь, так давай выпьем!