Чтение онлайн

– Ее отец обеспечил мир и стабильность в Кэтленде! – отрезал Сверр, и Лаверн отвернулась. Снова. Тогда он подумал, что эта веллова женщина однажды сведет его с ума!

Он подошел и тронул ее за плечо. На прикосновение Лаверн никак не отреагировала, лишь напряглась, как тетива лука.

– Ты знаешь, что Бригг мне нужен.

– А я? Я больше не нужна?..

…После того разговора он послал птицу лорду Анморгу и отменил сделку. Мария осталась. Тильда, конечно же, снова пришла в ярость, но Лаверн сменила гнев на милость и была ласкова с ним, чего не случалось, пожалуй, с момента его женитьбы. Тогда Сверр впервые подумал, что из Лаверн получилась бы отличная северная леди…

Тогда же он поклялся себе, что защитит ее, чего бы это ни стоило. Даже купил для нее личного охранника.

И вот они здесь. Сверр и докучливый Роланд Норберт, и Сверру все больше хочется лишить королевство хранителя востока. В конце концов, так он окажет услугу всем: дни змеиного лорда сочтены, пусть он и не подозревает об этом.

– У меня есть причина, – глухо отозвался Роланд, глядя себе под ноги, – спасать ее.

– Правда? – усмехнулся Сверр. – Какая же?

Норберт перевел на него взгляд – твердый, как кремень, и сказал:

– Вам не понять!

Да уж, куда ему, бесчестному человеку, понимать подобных чистюль.

– Выезжаем с рассветом, – бросил он и оставил Норберта во дворе одного. Боялся, что, если задержится, просто ему врежет. Не магией, нет. Но и в кулачных боях он раньше всегда выходил победителем.

Сны были мутными и вязкими, как болотная трясина.

Они затягивали Матильду, которая боролась из последних сил, но сил этих постоянно не хватало. Она проваливалась, и туман из сна обступал со всех сторон, лип к коже противной влагой.

Во сне она падала. И падала. И снова летела вниз, а когда приземлялась, оказывалась в велловой пустоши. Было темно. Чудища, выступающие из тьмы, тянули к некромантке костлявые кривые руки. Лезли из земли тонкие корни, оплетали ноги, путали, мешали сделать шаг. Поднимались по ее телу и тянулись к горлу, а когда касались его, то взрывалось острой болью.

От боли этой Матильда ненадолго выныривала из кошмаров. Тянулась к шее, надежно замотанной какими-то тряпками, остервенело сдирала их – ей казалось, она все еще в плену побегов подземника. Ее хватали за руки, не давая освободиться, приподнимали, вливали в рот горькие отвары, от которых мутился разум, и сны возвращались снова. Глотать было так больно, что Матильде казалось, в ее глотку заливают расплавленный металл.

Откуда-то из угла иногда раздавался противный скулеж Авроры. Матильда слегка поворачивала голову – сильнее повернуть не давали тряпки – и пыталась разглядеть золовку, но не могла. “Берта… как Берта?” – пыталась спросить некромантка, но из горла вырывался лишь сиплый хрип.

– Вам нельзя говорить, миледи, – успокаивающе причитал замковый лекарь.

Завороженное ласковым голосом, сознание ускользало. В мутном небытие Матильда шла по темным пещерам. Гулкие шаги тонули в плеске воды на выходе из Кошачьей пасти, на стенах едва заметно светились тонкие вены подземника, по которым лилась сила. Источник наблюдал за некроманткой, осмелившейся проникнуть в самое его нутро. Матильда знала: он ждет, когда она оступится. Споткнется. Упадет. Тогда подземная жила Сверра уже не даст ей подняться, опутает корнями магического растения, взрежет мягкую плоть, выпьет Матильду до капли.

Источники всегда требуют силы…

В огромном пугающем зале мерцает полупрозрачный камень, исполненный магии. Среброволосая шлюха касается его, и камень оживает. Матильде достается злорадная улыбка и резкая боль, завладевающая телом. Как расплата. Но… за что?! Разве Матильда не была в своем праве? Разве не защищала свой брак от посягательств наглой девицы? Почему же тогда источник, призванный оберегать род Морелл, обратил свою магию против нее? Отвернулся… Отвернулся от Берты.

Обида застревает в горле колючим клубком. Матильда старается выкашлять его, но клубок сидит глубоко.

– Спокойнее, госпожа… – раздается откуда-то из реальности тихий голос. – Вам нельзя кашлять.

Нельзя кашлять, нельзя говорить. Хорошо, хоть дышать пока разрешают! С самого детства она наслушалась от отца, чего нельзя приличной леди. Сыта по горло этими запретами! Сила, живущая в груди, откликается на злость Матильды. Шевелит гибкими щупальцами, норовит вырваться на свободу. Некромантка не сдерживает ее, тьма выплескивается, окутывает тело прохладой, и ненадолго становится легче.

После этого Матильда больше не слышит голос лекаря. И вообще никаких голосов не слышит. Плавает в звенящей тишине, наслаждаясь свободой. Кошмары отступают, горло болит меньше.

Когда Матильда все же решилась открыть глаза, поняла, что в комнате одна. Сквозь щель из задернутых неплотно штор лился солнечный свет, ложился кривой линией на устланный свежим тростником пол. На столике у кровати стояли пузырьки с какими-то эликсирами, аккуратной стопкой лежали холстины, порванные на широкие полосы. А у самого края стоял кувшин с водой.

Матильда облизала растрескавшиеся, пересохшие губы и приподнялась на постели. Все тело болело так, будто ее накануне избили. Глаза противно слезились. Она коснулась замотанного тряпками горла и вспомнила.

Темноту огромного зала, от стен которого гулким эхом отражаются шаги. Море красных плащей, заполнившее этот зал. Одинокую фигуру загнанной в центр добычи. Злорадство, вспыхнувшее в душе: Матильда, наконец, отомстила этой твари. А затем рухнувший потолок, вертлявые змеи подземного растения, подчинившегося шлюхе. Удушье…

Берта! Где Берта? Что с ней? Она… жива?!

Матильда отыскала колокольчик на том же столике и принялась трясти. Противный звук отозвался в голове болью, но некромантка не обратила на боль внимания. Ждать пришлось долго. Слишком долго, и если так, то за время, пока Матильда тут лежит, прислуга окончательно отбилась от рук.

Через несколько минут к ней в комнату все же заглянула перепуганная служанка.

“Берта”, – хотела сказать Матильда, и не смогла. Прохрипела что-то невнятное, отчего служанка побледнела и ретировалась. Да они совсем страх потеряли! Ну ничего, Матильда однажды встанет с кровати, и тогда…

Через некоторое время к ней в комнату заглянул Турэ. Тощий, грязный, облепленный перьями птичник никогда до этого не допускался внутрь главной башни. И, тем более, в господские покои. Вот и сейчас стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу и не поднимая глаз.