Останься живым
Шрифт:
Старый немецкий замок, куда эсэсовцы доставили Седого, лежал на полпути к городу – цели разведчика. Проехали в глубину парка, и Седой увидел огромные воронки от бомб. Снесенные взрывной волной скульптуры валялись на клумбах, всюду виднелись следы пожара.
Седого провели в подвальное помещение. Офицер исчез, словно растворился в полутьме подземелья. Два эсэсовца остались за спиной – Седой чувствовал их дыхание.
"Они даже не открыли саквояж с инструментом. И вернули документы. Им нужен врач. Кто-то ранен, и не нашлось даже фельдшера. А если все не так?.."
Седой чувствовал, что ставит себе вопросы машинально. Его мысли кружились, как в водовороте, цепляясь одна за другую, чтобы пережить самое мучительное – ожидание.
Вернулся офицер и сделал знак, приглашая за собой.
Они прошли коридором, свернули в широкий, похожий на склеп проход. Провожатый толкнул единственную дверь. Яркий" обнажающий свет ослепил Седого. Он прикрыл веки. Было такое ощущение, словно тебя сейчас ударят... Глухая тишина и осколок солнца в колодце.
Глаза наконец-то привыкли к свету. Он увидел человека, лежащего на диване. На нем была форма штурмбаннфюрера войск СС. Длинное сухое лицо, пристальный, изучающий взгляд. Неумело забинтованная правая нога покоилась на подушке.
Кроме раненого в комнате находились два эсэсовца и человек в штатском.
– Частная практика? – голос звучал простуженно.
– Так точно, господин оберштурмбаннфюрер, – быстро сказал Седой. Ему подумалось, что так будет лучше – сухой язык рапорта и чуточку лести – назвать эсэсовца рангом выше.
– Где жили в Берлине?
– Зейдлицштрассе, семнадцать...
– Русских видели?
– Танки...
Раненый шевельнул подбородком, легкая гримаса боли пробежала по его лицу.
– Наш полковой врач убит при бомбежке, – произнес он. – Вам придется осмотреть раненых. Начнете с меня... Вы, надеюсь, не спешите?
– Я в вашем распоряжении.
Седой быстро и умело размотал бинт, страшась увидеть закрытое ранение. Мелкий осколок прошил икровую ткань насквозь и даже не задел кость. "Руки, – вспомнил разведчик, – я не вымыл руки".
Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку кресла, засучил рукава рубашки и негромко потребовал:
– Воды.
Осмотр не занял и пяти минут. Седой ополоснул руки в тазике, который принес один из эсэсовцев, и склонился над раненым.
– Осколок прошел навылет. Задета кость... Нужно вычистить рану и наложить тугую повязку. Лучше это сделать в госпитале, – сказал Седой. Он надеялся на магическое слово "госпиталь".
– Приступайте!..
Теперь голос звучал с хрипотцой. Седой вздрогнул. С тех пор как его остановил патруль, он ни на минуту не почувствовал правдоподобности происходящего. Реальность как бы растворилась в хаосе мыслей, нахлынувших внезапно и властно. Происходящее казалось каким-то искусственным, как и немецкий язык, который он то вспоминал, то забывал.
Седой раскрыл саквояж с инструментами. Скальпель – вот что вернуло его к обычному состоянию: спокойному, ироническому отношению к жизни.
"Я должен прокипятить инструменты. Сейчас важно не допустить ошибки. Врачебной ошибки. И следить за руками – так, кажется, говорил профессор, читавший курс хирургии".
Он открыл флакон с йодом... И сразу вспомнил свою единственную встречу с океаном. Отец привез его, четырнадцатилетнего мальчишку, во Владивосток к дяде, военному моряку. Вышли в море на рыбачьем баркасе. Йодистый воздух с непривычки сильно щекотал ноздри. Когда это было? И было ли это?..
– Придется потерпеть, – пробормотал Седой, наклоняясь над раной, остро чувствуя присутствие человека в штатском за спиной, его молчаливую отчужденность.
Седой много раз за годы войны видел работу фронтовых хирургов, дважды лежал в госпитале сам и, как человек, некогда мечтавший стать врачом, живо интересовался военной медициной. Он многое умел, но в пределах того любительского умения, когда нужно оказать первую помощь. Сейчас он и окажет ее этому пожилому нацисту.
"Боится гангрены, – отметил про себя разведчик. – Ему все пятьдесят шесть, а может, и больше. Сколько людей отправил он на смерть одним словом или движением руки?.."
– У доктора, по-моему, дрожат руки?
Неприятный, скрипучий голос. Это штатский. Он стоит за спиной и дышит в затылок. Промолчать?..
– Я бы хотел, чтобы мне не мешали...
Фраза вырвалась сама собой. Раненый махнул рукой. Человек в штатском исчез бесшумно, только скрипнула дверь.
Раненый оказался терпеливым человеком. Он ни разу не застонал, не вскрикнул, пока Седой обрабатывал рану, только по расширенным зрачкам – разведчик однажды глянул в лицо эсэсовца – можно было догадаться, какой крик удерживал в себе пациент.
Тампон на рану. Тугая повязка. Кажется все. Седой распрямил затекшую спину. И заставил себя улыбнуться.
– Благодарю, – хрипло выдохнул эсэсовец. Разведчик сдержанно кивнул. – Еще трое... Вас проводят...
Седой почувствовал, как стучат часы на руке.
– Слушаюсь...
– Вы все-таки спешите, – насмешливо сказал штурмбаннфюрер. – Вас ждут родственники или жена?
– Дети... господин оберштурмбаннфюрер...
– Будущее Германии. Я понимаю вас... После осмотра раненых мои люди подбросят вас до шоссе.
В наскоро оборудованном подземном лазарете Седой снова увидел человека в штатском. Неприметное, трудно запоминающееся лицо фашистской ищейки. Абвер или гестапо?
Седой с особенной остротой ощущал присутствие этого человека. Весь мир был теперь отгорожен его широкой спиной.
Перед концом осмотра раненых человек в штатском покинул комнату-лазарет.
Седой вышел из подземелья в сопровождении двух эсэсовцев. Человек-ищейка ждал его у машины.
– Мы попутчики, доктор. Садитесь вперед... Устали?