Чтение онлайн

От лотка он ушел с блаженным и загадочным лицом. По пути домой предупредил Ларису: “Я там кое-что купил… Но смотреть пока нельзя, даже не проси! Придется подождать!” И, хотя она молчала, он через пять минут строго сказал: “Наберись терпения! После увидишь!” Лариса предложила положить мешочек с его покупками к ней в сумку, он возразил: “Ты хочешь тихонько подсмотреть? Тебе не терпится? Все равно жди!” Когда мы переходили через мост, поднял свой мешочек над водой и пригрозил: “Вот я сейчас уроню в речку, и вы никогда не узнаете, что там было!” Лариса, подыгрывая ему, упрашивала не бросать мешочек в воду. Он сжалился, но еще раз десять повторил: “Терпи, скоро узнаешь, надо подождать!” И уточнил на всякий случай: “А тебе правда понравилась эта птичка?..”

Кончилось тем, что, вручая статуэтку, Алеша выронил ее и вдребезги разбил.

В следующий понедельник главный редактор позвал меня в кабинет и сообщил, что интервью, которое я взял у госпожи Нахимовой, газета печатать не будет. На мой вопрос: “Почему?” он сказал: “Сам подумай” – и постучал средним пальцем по виску.

После обеда я позвонил в журнал “Beauty of Beauty” и спросил, получена ли моя статья о салоне “Бельэтаж”. Да, статья получена, хорошая статья, но журнал не сможет ее напечатать. На мой вопрос: “Почему?” – мне было отвечено, что я вообще не вписываюсь в их стилистический формат.

К вечеру я зачем-то ввязался в разговор Димы Пинаева и Даши Рукенглаз о литературе. Сначала все было достаточно невинно: Дима, разбирая читательскую почту, заметил, что в газету стали присылать слишком много самиздата. Он имел в виду книжечки или брошюры, которые авторы-непрофессионалы выпускают за свой счет. Самиздат можно легко узнать по дилетантскому оформлению обложки, крошечному тиражу и чаще всего наивному содержанию. Даша говорила: “Тебе жалко, что ли? Человек напечатал за свои деньги и раздал двести экземпляров знакомым и друзьям”. Дима ругался: “Нет, графоману этого мало. Он еще в газеты посылает, чтоб его публично расхвалили!”

Потом сменили тему и заговорили о Набокове. Даша только что прочитала раннюю повесть “Волшебник”, с которой начиналась “Лолита”, – и там, и там страсть взрослого мужчины к двенадцатилетней девочке. Я неосторожно спросил: “Может, у него идея фикс такая была? Или вообще мания, вроде педофилии?”

Они меня одарили презрительными взглядами и вернулись к роскоши человеческого общения, причем в таком тоне, будто я уже ушел. Да, мол, бывают несчастные маленькие люди, которые судят о шедеврах со своих плинтусных позиций. Дима еще пошутил, блеснув эрудицией: Беатриче тоже, наверно, жертва педофилии – в нее поэт влюбился, когда ей было восемь или девять лет.

Во вторник я проснулся очень рано, вышел на кухню и увидел Ларису, которая сидела в уголке, отвернувшись лицом к окну. Глаза у нее были на мокром месте. Ответа на вопрос: “Что случилось?” я добиться не смог. Только сильнее заплакала, и сквозь тяжелые всхлипы до меня донеслось признание, что любви больше нет, и ничего больше нет, и уже ничего не будет. Я попробовал напоить ее чаем, но она сказала: “При чем здесь чай?”

На работе мне сказали, что перед моим приходом звонила секретарша господина Федюшина и уведомила: Геннадий Ильич сегодня во второй половине дня заедет в редакцию – конкретно ко мне. Кое-кого эта новость почти шокировала, коллеги смотрели на меня с научным интересом.

Ближе к середине дня нам, наконец, выдали зарплату, и, дождавшись обеденного перерыва, я пошел в салон связи купить смартфон. Юноша-консультант попытался меня запутать словами “андроид” и “симбиан”, но я попросил показать самое лучшее из того, что у них имеется. Денег мне хватило впритык.

Потом я позвонил с работы сыну Алеше и спросил, нравится ли ему такая-то модель (название прочел на коробке). Алеша со знанием дела пояснил, что смартфоны теперь уже полный отстой, а главная крутизна – это айфон.

По случаю ожидаемого визита высокого гостя главный редактор приказал сделать в кабинетах и в коридоре сверхплановую уборку.

В три часа дня Федюшин еще не приехал.

Не появился он и в четыре часа.

В это время я позволил себе вообразить: что такое благодарность олигарха в конкретном, материальном выражении? Ну, если быть честным с самим собой… Буквально крошки от его щедрот мне хватило бы выше головы! Ведь когда у человека столько мучительных бытовых проблем, столько прорех во всем, выручила бы даже очень скромная денежная помощь. Но он-то сказал: “по гроб жизни обязан” и “достойно отблагодарю”!.. Нет, я даже не мечтал, допустим, о возможности сменить нашу микроскопическую квартирку – это было бы слишком жирно. Но, может быть, удастся всей семьей поехать отдохнуть на теплом море, ведь не были еще нигде.

Без пятнадцати пять кто-то сказал: “Едет”.

Сначала в коридоре прозвучали весомые шаги охранников. Потом наша редакционная комната в один момент опустела и я остался сидеть у своего стола в нелепой, кажется, и неудобной позе.

Федюшин вошел, догоняемый редактором и его секретаршей, не глядя пожал мне руку, нам тут же принесли две чашки кофе и ушли, оставив один на один.

Мы пили кофе не дольше трех минут, в течение которых Геннадий Ильич как-то очень громко и возвышенно говорил о взаимопомощи и пожизненной человеческой благодарности, но я был как пьяный, и в голове не задержалось почти ничего. Помню только, что он вертел в руках сверток размером с небольшую книжку в подарочной бумаге с блестками. И, уходя, вручил мне, добавив пару слов об “истинных ценностях” и “самом дорогом”.

Потом я пошел в туалет, пошатываясь, а когда заперся в кабинке, обнаружил у себя в руках этот сверток вроде книги, содрал три слоя золотой, металлизированной бумаги, под ней и была книга, вернее сказать, то, что старательно книгой притворяется, авторский самиздат, печатное бессмертие за свой счет.

Надпись на обложке: “Геннадий Федюшин. Мои афоризмы”.

Крупным шрифтом на первой странице: “Жизнь – как крутая дорога, у ней свои ухабы и кардоны, которые надо прошагать, чтобы не было мучительно больно!”

Пролистнул страниц двадцать: “Кто с бабами не спит, тот болван и все проспит!”

Я аккуратно положил афоризмы в мусорный бак и вышел из кабинки.

Слева от умывальника в запыленном окне можно было видеть, как очень худая черно-сизая птица, поменьше вороны, гуляет по карнизу, погруженная в себя. Я не знал, как она называется, и она сама, наверно, этого не знала. Захотелось выйти скорее на воздух – тоже выбрать для гулянья какой-нибудь карниз.

В сквере имени пионеров-героев один из подростков, пьющих на скамье пиво, крикнул мне в спину: “Мужик, дай закурить!” – и напомнил о Вадике, спрятанном в Святоозерском монастыре.