Чтение онлайн

Машины и люди за звукопоглощающим стеклом скользили бесшумно, как привидения. Козырек над подъездом был поднят крылом птицы. Из-под козырька выглядывала полукруглая площадка, замощенная гранитными плитами. На площадке показалась тень, и сразу вслед — невысокий человек в темно-синей, почти черной морской форме, при кортике. Он поразил меня неестественной прямизной осанки и тем, что шел он гусиным шагом, не сгибая колен и прямо ставя ступню; а главное, еще чем-то, чего я не могу определить.

Видимо, его окликнули. Он, не останавливаясь, повернул голову: только голову, плечи оставались прямыми, как на египетских фресках. Промелькнуло его лицо. Оно было самое обычное, «без особых примет», но производило впечатление «совершенно гладкого места», кажется, так выразился у Гоголя коллежский асессор Ковалев, увидев после исчезновения носа свое отражение.

Удаляясь, фигура явственно меняла цвет, в ней появлялись красноватые тона. Вспомнилось выражение металлургов «цвета побежалости», определяющее изменение окраски металла при закалке — бегучее, почти неуловимое глазом.

Теперь казалось, что фигура — именно фигура, написать «человек» я не могу — облачена не в морскую форму, а на ней нечто вроде судейской тоги или, может быть, красная рубаха палача или сутана. «Сутана инквизитора» — промелькнуло в сознании. Кортик тоже менялся, приобретая очертания топора.

Все это было явной галлюцинацией, бредом, вызванным усталостью и всем происшедшим до того, и общим моим болезненным состоянием.

Но разумом отлично понимая нелепость подобного предположения, подсознательно я не мог избавиться от ощущения, что это происходит наяву, что передо мной промежуточные стадии продолжающегося метаморфоза.

Наконец фигура исчезла. Я с облегчением вздохнул. По улице вновь беззвучно скользили троллейбусы, автобусы, машины, прохожие — обычные и милые.

…Рабочая группа распалась, оставив ноющую пустоту в сердце. Рукопись перевезли из института снова в ларек Ивана Ивановича. Несколько раз я заходил к Лухову. Иван Иванович встречал меня неприветливо, будто именно я был виновен в случившемся. От него каждый раз пахло водочным перегаром. Ларек опустел. Исчезли ступки, самовары, примус, даже колокол и замечательная икона семнадцатого века строгановского письма «Богоматерь Печерская», которой старик прежде так гордился. Было грязно. Паутина свисала с потолка. «Рукопись» при моем появлении Иван Иванович закрывал газетой.

Раза два я заставал у Ивана Ивановича профессора Кущеева. Тот тоже почти не отзывался на мои приветствия. Я вынужден был прекратить непрошеные визиты. Как это ни горько, приходилось примириться с потерей друга.

Однажды позвонил Адамский и рассказал, что Лухов с Кущеевым продолжают расшифровку. А он делает для них дополнительные снимки.

Профессор Иван Иванович Медузов, директор НИИГОП, сидел в своем кабинете. Опираясь на подлокотники кресла, он зорко смотрел вверх, где магниевыми вспышками мерцал серебристый купол. Профессора удобно огибал круглый, как бублик, пульт, напоминавший клавиатуру рояля.

Время от времени Медузов бросал взгляд на его сенсоры: тогда то в одной, то в другой точке купола образовывалось радужное вздутие, вроде гигантского мыльного пузыря. От вздутия протягивался цветной луч к экрану из светлого металла, как бы плывущему в воздухе, и там вспыхивало отражение одной из планет.

Пора сказать, что НИИГОП, директором которого уже две тысячи три года был Медузов, изучал Годные для обитания планеты.

Планеты на экране плавно поворачивали свой лик, нахмуренный пластами облаков, как у Венеры, или тревожно открытый взгляду, как у Марса, — напоминая красавиц, любующихся своими отражениями.

Повинуясь приказам профессора, планеты приближались. Становились видны складки горных хребтов, моря, а затем и ледники на горах, волны, перекатывающиеся по морю.

Казалось, небесные тела, как звери укротителю, подчиняются властному взгляду профессора, приближаются, замирают, вздрагивая, а отпущенные подобру-поздорову, опять ретируются в глубины мироздания.

Оговоримся, что вообще-то во внешности Медузова не было ничего гипнотизирующего, специально укротительского. Скорее наоборот. Иван Иванович представлял собой коротконогого полного человечка с круглой лысой головой и лицом, по большей части, но не всегда хранящим добродушное выражение.

Профессор повернулся в кресле. На экране вспыхнуло новое отражение. Земля глядела своим западным боком, где хмуро чернели обе Америки и ртутным серебром разлились Атлантический и Тихий океаны.

Для каждого землянина, хоть раз державшего в руках школьный глобус, в этом зрелище не было бы ничего необычайного, если бы планета не вращалась внутри особой полупрозрачной оболочки — очертания ее были хорошо видны на экране.

Она покорно лежала — вернее, висела — в легком футляре, была заключена в нем, словно арбуз в авоське.

— Земля! — побледневшими губами прошептал профессор и, не отрывая глаз от экрана, поднялся. Лицо его выразило живейшее волнение.

Оно и понятно: по происхождению Медузов — землянин. Ровно две тысячи сто лет назад, когда в результате взрывов водородных и атомных бомб уровень радиации повысился настолько, что дальнейшее обитание живых существ на Земле сделалось невозможным, были спешно изготовлены пятьдесят ракет класса «Земля-Галактика». Корабли загрузили людьми (преимущество отдавалось детям), животными, семенами деревьев и растений, к тому времени почти исчезнувших, дополнили все это разного рода механизмами, после чего космические «ноевы ковчеги» отправились в путь к Луне, Марсу, Венере и другим планетам, предположительно пригодным для жизни.

Так Медузов, в то время аспирант первого курса, вместе с доверенным ему пионерским отрядом имени Циолковского очутился на планете Олимпия.

Планета эта обладала, как выяснилось, древнейшей цивилизацией. Населяли ее существа, как две капли воды схожие с землянами, но отличающиеся от них полным неведением того, что такое «война».

Профессор несколько отдалил отражение Земли. Теперь можно было одним взглядом охватить полные глубокого значения события, разворачивающиеся в космосе на расстоянии двадцати световых суток. К оболочке, окружающей Землю, приблизился космический корабль-кокор, оснащенный гигантским стальным ножом.