Чтение онлайн

— Вещи семеновы остались, а я то обещал их вместе с ним похоронить, — сказал Мамонт, глядя на улитку, плавающую в миске старика, как единый пельмень.

"Козюльского нет, Семена Михайловича, и такое ощущение, как будто зуб вырвали, — мысленно сказал он будто самому себе, — уже вроде забыл, а вот случайно дотронулся языком, а там дырка. Пусто. Пустота."

Вещи Козюльского, кажется, тоже хотели делить, но оказалось, что их, вещей, почти и нет. Все, что нашли — это советский юбилейный рубль, несколько мятых тайваньских юаней, капроновую расческу с застрявшими семечками, древнюю потертую квитанцию.

"Вещи. Вещи честны и невинны. Благородны в своей скромности и верности."

После этой смерти много было разговоров о том, куда исчезло тело убитого Козюльского. Предполагали, что унесло в море. Или достали черные. Мизантропы искали его, но не нашли.

— Старинную песню в транзисторе слышал, — сказал Чукигек. — На австралийской волне. Сейчас только дошло, что и перевод когда-то слыхал. Или читал. Давно. Домой моряк вернулся, домой вернулся с моря. И охотник спустился с гор.

— Спели уже все песни, — мрачно пробормотал Кент. — Когда-то Тамайа говорил, эти слова на памятнике какому-то писателю написаны. Это в его краях, на его острове. Сейчас, наверное, уже там, на этот памятник смотрит.

— Тесен мир, — отозвался кто-то. Опять наступила тишина.

— Пир во время чумы, — наконец снова заговорил Чукигек. Глядя на жующих мизантропов, он сворачивал самокрутку из древесной трухи. В эти дни мизантропы курили древесную труху с сухой травой, листьями и всякой дрянью, добавляя спитой кофе.

— Ну и правильно, — отозвался Пенелоп. — И во время чумы должен быть пир.

— Еще чумы нам не хватало, — здраво возразил кто-то рядом.

— Переполнилась чаша с терпением, — сказал Чукигек. — Как Семен Козюльский говорил… И это жизнь?! Хуже только смерть.

— Все прикидываю: сколько бы уже от срока отсидел, если бы сразу сдались, — произнес Кент, почему-то покосившись на Мамонта.

— Раньше сядешь — раньше выйдешь, — сакраментально высказался Пенелоп.

Гром заглушил его слова, снаружи раздался жуткий грохот, будто раскололось небо. Полыхнул сиреневый электрический свет.

Мамонт стоял у водяной стены. Снаружи что-то белело. Развешанное белье само по себе стиралось под дождем. Наверное давно отстиравшееся, оно висело уже четыре дня, его все ленились убрать.

Земля превратилось в сплошное разветвленное русло. Ее едва было видно из-за множества шевелящихся ручьев и ручейков разной толщины. Они и текли по-разному: некоторые — быстрее, некоторые — медленнее. Было дико даже подумать о том, чтобы выйти сейчас наружу из-под этого сырого навеса. Вода вспучила почву, основание леса стало холодным болотом с черным, всплывшим вверх, мусором и островками мягкой оранжевой грязи.

"Никакой враг не пройдет. Остается надеяться на это." Он ощутил как задохнется от холода, когда сделает шаг наружу и ноги в символических сандалиях сразу уйдут в холодную зыбкую грязь.

Оставалось стоять, глядя на далекое теперь, ставшее недоступным, белье. Снаружи от все заслонившего дождя и тумана стоял сумрак. Его все время озаряли молнии, будто кто-то на мгновения — пробуя- включал свет.

"Тусклый мир". Знакомое ощущение, будто в лагере, — тоска по другим, ярким, цветам.

— По радио говорили, десять лет такого муссона здесь не было, — сказал Чукигек. — Когда же, наконец, нас победят? — неожиданно добавил он.

Все промолчали.

— И дождь какой-то не такой, — прервал, наконец, общее молчание Кент. — Разве дожди такие должны быть.

— А я вот скучаю по зимам, — сказал Пенелоп. — Сейчас вспоминаю, снег он ведь не только белый. Он разноцветный бывает. Красивый.

"А я и дождь, и зиму, и вообще всякие уродства в жизни ненавижу, — мысленно возразил Мамонт. — Скоро все это прекратиться, абсурд не может продолжаться вечно. Абсурд — равновесие неустойчивое. Вот чем только прекратиться? Ясно чем, но все же любопытно, как конкретно: интересны детали близкого будущего."

— Победа — торжество негодяев, — зачем-то произнес он вслух. "Кажется, стал понимать, что это значит."

— Совсем не обязательно прав тот, кто победил, — неожиданно отозвался Демьяныч. Он с привычным автоматизмом сворачивал в самокрутку клочок конверта Яковлеву со своей эрзац-махоркой. — Победил и вроде может делать, что хочет. Имеет право. Я такое видел. Нет, не имеет. Побежденные иногда лучше победителей бывают. Вроде, выходит, им и стыдиться нечего.

— У каждого свои интересы, корысть своя, — заговорил Пенелоп. — У тех тоже внутри за свое болит. Люди не хуже нас. Только враги.

— Какие они враги, — странно высказался Демьяныч.

Этим утром, еще во сне, он ощутил, — что-то изменилось. Потом понял, что дождь кончился. Наконец-то можно было выйти- хоть куда, куда угодно. Утром в их логове особенно отчетливо, безнадежно чувствовалось где он очутился. В полумраке проступали очертания предметов. Их не надо было видеть, он знал каждый. Вещи износились и состарились за время его жизни на острове. Потерявшие значение песочные часы, последняя выжившая книга с выдранными страницами, там- висящий плащ, похожий на незнакомого человека. А это что? Мизантроповское знамя, его в последнее время использовали, чтобы снимать горячие кастрюли с примуса, им же укрывались вместо одеяла к недовольству Демьяныча.

"Как ненадежно устроена жизнь. Нам бы не отнимать ее друг у друга, а дарить, дарить, наперегонки, чтобы успеть что-то еще исправить, уложиться в отпущенный срок."

Цокали капли, падающие с крыши, с тупым звуком бились о днище ведра, будто кто-то монотонно повторял: "Ты! Ты!"

Сегодня было и незаметно, что наступило утро: серое, мглистое, с этими редкими, падающими сверху, каплями.

"Черный день все не наступает, только каждый день все темнее и темнее."

Только выйдя из их логова, Мамонт почувствовал, как там воняло. Замахи скопились, слежались за те десять дней, когда они не выходили наружу.