Чтение онлайн

Связь со временем и связь с окружением у каждого человека должна быть четкой и навсегда. Только каждый должен знать пределы своих возможностей и свое место, - эх, если бы знал! Рассуждая об этом, знаменитый американский биохимик, лауреат Нобелевской премии Джордж Валд сказал, выступая на нашей конференции в Нюрнберге: «Незнание своего места в нынешних обстоятельствах может оказаться трагичным. Гитлер, знаете ли, в истериках катался по ковру в своем кабинете, но на кнопку, дающую старт „першингам“, он нажать не мог. А Рейган - может. Человек бывает могуч несоответственно своим личным историческим и даже биологическим возможностям, а значение решений этого единственного человека в наше время растет. Надо знать свое моральное право, свои полномочия и точку, на которой человек может повернуть земной шар. Именно повернуть, а не взорвать».

Возвращаясь к искусству, надо сказать, что настоящие художники всегда берегут свою пядь земли. Приходят в литературу со своими креслицами, табуретами, тронами, письменными столами, никогда не вливаясь в толчею вокруг уже размещенных столов и кресел. Говоря о политиках, об ученых, о генералах и писателях подряд, я хочу сделать ударение на том, что комплекс живоглотства не доводит до добра никого: ни щуку, заглатывающую большего ерша, чем она может переварить, ни политического предводителя, размечтавшегося о перекраивании земного шара. Впрочем, немцы это знают на своем опыте - у них было достаточно малого и великого, как, впрочем, у большинства народов на свете. Существует даже точка зрения, что народу, который родил Баха, Бетховена и Гёте, можно простить Гитлера, Гиммлера и Геббельса. Можно ли? Контрастность лишь подчеркивает трагизм: рядом с гётевским Веймаром нацисты выстроили в свое время концлагерь.

Немцы настрадались достаточно. И в то же время несовместимые немецкие же миры противостоят иногда друг другу с самой жестокой непримиримостью. Сейчас любой нормальный немец уже сделал свой выбор. На историческом фоне Германии удивительно хорошо различается, кто есть кто. Поэтому, наверное, я и пишу свои заметки именно в Нюрнберге, - отсюда достаточно хорошо видно во все стороны света.

Есть мир - разделенный, распаханный, обожженный, измученный, надеющийся, - но, в общем, хорошо познавший нас, мир, где не спрячешься и где есть все мы. При определении системы взаимоотношений между человеком и миром надо быть терпеливым и принципиальным в одно и то же время; два эти качества никак не исключают друг друга. (Впрочем, сам я прощаю медленнее, чем объясняю другим умение простить и отрешиться...)

Один из участников конференции в Нюрнберге категорически заявил, что мы должны отрешиться от многих старых ярлыков и представлений. Человек этот в свое время был заключен в гитлеровский концлагерь и навсегда проклял систему маркировки живых людей, по-эсэсовски бесчеловечную и продуманную до подробностей. Узники обозначались соответственно тому, за что их арестовали и как надлежало их охранять. Позже, в Гамбурге, один старик подарил мне нашивку, которую в Маутхаузене носили коммунисты, - по сути, знак смертника: красный треугольник на белом фоне. Навсегда сохраню ее. Так же, как я храню, возражая против забвения всех этикеток, память о том, насколько колюч эсэсовский нарукавный шеврон, если схлопотать им по физиономии.

Не люблю, когда всё упрощают; давайте что-нибудь отменим, а кое-что запомним и оставим на веки вечные. Давайте не будем спешить: столько еще предстоит передумать, столько разделить и столько связать. И так вся жизнь существует в одном клубке - память, работа, литература, - вы чувствуете?

Петра Келли сказала, что не чувствует. В ней явно пошевеливались какие-то старые обиды, и сердилась она на целый свет, говоря о всемирной атмосфере несправедливости, о всемирной истерии, в которой гибнет мир, где распадаются связи времен и предметов, а это весьма опасно. Она сказала, что все, без исключения, люди виновны в этом. «Так уж и все?» - спросил я у Келли после митинга. «Да!
– сказала она.
– Да, да, да!» - и повторила свой ответ по-английски, чтобы я лучше усвоил. Этак слишком по-женски говорила она, слишком нервно для лидера парламентской фракции в бундестаге.

Впрочем, есть и такая точка зрения, что все мы, мол, такие-сякие, а звериная агрессивность заложена в роде людском и толкает его к погибели. Равная вина, так сказать; биологическая обреченность; скорпион, жалящий сам себя...

Про скорпиона я читал, что это выдумка невнимательных натуралистов. Про людей я никогда не верил; меня убеждает простейший крестьянский аргумент, что если, мол, гитлеровцы реализовали просто свою природную агрессивность, почему же они тогда друг друга не передавили, а полезли к нам. Это мне сказал один безногий в отцовской деревне, когда я принялся обсуждать с ним сложные биологические гипотезы о происхождении войн.

Генерал Гердт Бастиан, коллега Петры Келли по руководству парламентской фракцией «зеленых», выступал несколько иначе. И зал аплодировал Бастиану, когда тот сказал, что Советский Союз ведет себя порядочнее, чем его западные партнеры по дискуссиям, выдвигая вполне реальные предложения, искренне стремясь к миру. Уравниловки вины в Европе никогда не было и не предвидится, но это не снимает, сказал генерал Бастиан, с нас, добрых землян, личной ответственности каждого за общую планету и жизнь на ней. Общие слова, но куда уйти от них, да и зачем уходить?..

Генерал Бастиан человек очень мужественный: он демонстративно подал в отставку из бундесвера - со скандалом, с риском угодить под суд. Он выступает очень храбро и ведёт себя откровенно; чего уж тут хитрить, если ракета «Першинг-2» летит от Нюрнберга до Москвы или Киева минут пять-шесть, не больше. И столько же летит ракета в обратном направлении.

Люди передвигаются медленнее. Но встречи, разговоры с людьми - главная часть памяти...

Прошлым летом приезжал в нашу страну на своем микроавтобусике Гюнтер Рат. Меня в Киеве не было, и Гюнтер, как сказала мне мама, очень расстроился. Он предупреждал меня о своем приезде - даты не уточняя - еще в Нюрнберге, где мы встретились в начале серой среднеевропейской весны, когда кажется, что все самое холодное и неприяное в году - позади, а прилетающие птички несут на крыльях множество радостей, адресованных лично тебе. О своем возможном визите Гюнтер говорил возле бывшей нюрнбергской штаб-квартиры СС, в которой сегодня находится управление оккупационных американских войск. Участники нюрнбергской конференции-трибунала во главе с приехавшими в город нобелевскими лауреатами, а также отставными генералами НАТО двинулись к бывшим казармам для того, чтобы выразить нынешним владельцам казарм свое неудовольствие по поводу размещения американских ракет.

Штаб-квартира СС была выстроена капитально: серый гранит, классические колонны у входа, светлые окна, глядящие с фасада на большую площадь, и шоссе перед зданием. Не знаю, как было в гитлеровские времена, но теперь площадь запружена разноцветными автомобильчиками японских и европейских фирм с американскими номерами. Между автомобильчиками бродили три чернокожих солдата в светло-зеленой форме и один белый в маскировочном летнем комбинезоне с черно-зелеными разводами. То ли они охраняли автомобильчики, то ли выискивали, что бы отвинтить с них; во всяком случае, солдаты явно не имели отношения к разгону антивоенных демонстраций, потому что даже не взглянули на колонну, которая с шумом и скандированием разных обидных для Америки слов подошла к армейскому зданию с серым фасадом из гранита с берегов Рейна. Из щелей в сером граните (удивительно узкие двери были в СС, - или здесь не собирались арестовывать толстяков?) выбежали люди в светло-зеленой форме и - раз, два, три - выстроились перед фасадом. Все это было очень интересно, и я подошел бы поближе к американским солдатам, выскакивающим из гранитных щелей, если бы не опасение, что советский писатель, изловленный возле американского штаба, будет объявлен главным агентом Кремля и организатором всех антивоенных акций в Европе. Я решил к штабу не приближаться, хоть интересно было бы сравнить здешние интерьеры с теми, что запомнились мне по экранизациям замечательных произведений Юлиана Семенова.

– Давайте обождем здесь, - сказал я Гюнтеру Рату и оперся на лакированное крыло маленькой японской «хонды», припаркованной на обочине шоссе.

– Согласен, - сказал Гюнтер и оперся на дверцу своего микроавтобуса «фольксваген», стоящего здесь же. Мой собеседник был из числа активистов, помогающих проводить в Нюрнберге конференцию-трибунал, и возил меня и еще одного человека в собственном микроавтобусе. Сегодня до начала демонстрации Гюнтер успел уже покатать меня и еще нескольких любопытных по местам, связанным с разгулом нацизма в этих краях, и, откровенно говоря, после увиденного хотелось перевести дух.