Чтение онлайн

По моим детским рисункам, как-то с полуулыбкой сказал Митя в разговоре с Натальей, можно угадать мою судьбу: автомобили, пароходы, самолеты — это постоянное движение. Ну, ты же все-таки мальчик, заметила она трезво. А вот мост — смотри, как часто, — опять мост (он перелистнул страницу альбома) — это переход от одного периода жизни к другому, ты же знаешь — многие не прошли, а под мостом — бездна, и Лермонтов не прошел. Она вскинула брови. Он — фантазер, Митька, честное слово. По мостику любви перебежать. Он вздохнул. Нет движения — нет жизни. Смотри, какие мрачные сюжеты там, где нет машин: «Смерть Вовы», «Болезнь». А здорово нарисовано! Она даже в ладоши хлопнула. Здорово. Это ведь твоя мама? Она. Странно — сходства прямого нет — а я сразу догадалась. Почему у нее хвостики, а не взрослая

note 32 прическа? Она маленькая. Всегда была точно ребенок. Впрочем, не знаю. Я ведь ее не помню. А нарисовал по воображению. Фонари сквозь нее… Да, он кивнул — и она сквозь них…

…Сквозь машины, дома и деревья светом просквозила его бедная, бедная юная мать, все выше поднималась она, вот уже по облачным холмам, по белым холмам холодных облаков, плавные вершины которых оранжевы от заходящего солнца, от ее ускользающего в небеса детского света, от солнца юности ее золотой, туда, туда, в страну воли, где никого, где медленно кружатся сферы, а музыка нескончаема, как взгляд первой любви… Он так и назвал одну свою работу: «Туда, туда, в страну воли».

Наталья едва заснула, да будто кто-то потряс ее за плечо — больно! Она открыла глаза. Ныла обгоревшая кожа — наверное, простыней задела, уснув. За тонкой стенкой хрипловатый женский смех. Собака Сергей, не один вернулся. Мотыльки шуршали в углах, где давно клоками свисали старые обои.

Послезавтра. А пока — пусть хохочет случайная жизнь. И в душе такие крошечные сумрачные облачка, что лишь самый опытный синоптик по ним смог бы предсказать затяжное ненастье.

Серафима отнюдь не мечтала узаконить собственные близкие отношения с Антон Андрееичем. И Мура был против. Правда, он уважал Сергея за ответственное место под солнцем, которое везуну удалось урвать, и Наталью кой-как воспринимал: смазливенькая и одевается модерново, и хорошо, что ни одного парня у нее никогда не было, это матушка выведала у Антона Андреевича, выходит, сказала, Наталья — девица, в наши бы времена сказали — старая дева. Опять же — врачиха, всем нужна, врачам кто что может тащит. Но папаша и младший сынок

— люди совершенно не деловые. Бросовый товар. Какой толковый мужик в наше-то время станет мазать бума

note 33 гу? Живописец, твою мать. Хоть бы рестораны оформлял и магазины — и то был бы от него прок. Дурак, в общем. Нет, Мура тоже попробовал интеллектуальную жизнь — пусть другие с голоду дохнут. А у Муры был талант — да, да! — его интригами выжили, он — жертва застойного периода! Мура отхлебнул и закашлялся. А теперь я — царь. Он попивал свое пивко и рассуждал. Ты, мать, просто не представляешь, кто туда ко мне на поклон приходит! На черных лимузинах подъезжают! Хочу одарю, хочу подсоленый кукиш покажу. На днях сотрудник Сергея наведался.

— Сейчас бы ты, Мурочка, докторскую уже написал!

— …Да на кой она мне?! Чтобы задницы академиков лизать?! Я теперь сам себе хозяин. И сыт, и у тебя все есть, еще и своего сутенера кормишь…

— Загубили талант, — вздыхает Серафима несколько притворно.

— И в моем деле талант нужен.

— Верно, Мурочка, верно.

— Ты не представляешь, как морда у Феоктистова вытянулась, когда я ему признался, что мое любимое произведение все-таки «Мастер и Маргарита»! — Мура тоненько захихикал. Вообще-то он обожал с детства Юлиана Семенова, оттого старший сын Антона Андреевича представлялся ему этаким Вихрем или даже самим Штирлицем мирного времени, внушая наравне с уважением еще и завистливое восхищение.

— Ну, старик, как там у вас, ё-мое, есть профессиональные тайны?

— Ты, парень, сам все понимаешь. Раскрыли тут одно дельце, взяли резидента. Вот истечет срок — десять лет — можно будет и рассказать. Сложная была работенка. Да, все-таки раскрыли! — Главное — значительная интонация. Дай им фактик, ну два от силы, остальное — присочини, будут кормить, поить, на руках носить.

— Пей, пей пивко, Серега, — сладко подчевал Мура, — так ты говоришь — сложное дело? С гостайной связанное?

note 34

— Вот уйду на свободу, сяду и напишу воспоминания. Много есть чего порассказать.

— Везет тебе, — шмыгал носом Мура, — один мой одноклассник тоже работать у вас хотел, зрение подкачало, не взяли.

— Я же бывший спортсмен.

— У тебя первый? Или ты был кандидат в мастера?

— Эге!

— Слушай, а правду говорят, у вас там такие таблетки есть — трахнулся, выпил, и чем бы баба не болела, ты не заразишься. Если есть — достань, а?

— Там все по счету.

— А тебе давали? Да? Подружку, которую он притащил и чей смех услыхала Наталья, он накормил бутербродами.

— Ты чего так громко хохочешь, сумасшедшая? — спросил, моргая полусонно. Выпил он предостаточно.

— А чего, граф, нельзя? Он глянул на нее ошалело: откуда бы ей знать его школьное прозвище. Но уже хотелось спать, спать. Или — еще выпить. Пожалуй, надо дерябнуть. После тридцать четвертой рюмки трезвеешь. Шутка. Он на полусогнутых вылез на веранду, открыл шкаф, скрипнула дверца. Бесшумно из-под шкафа выкатился котенок. Перевернулся на другой бок спящий Кирилл. Чего только сын мой не лицезреет. Так вдруг подумалось. Но чего только не довелось увидеть ему самому! Отец был женат не три раза, если вообще считать Серафиму, как-то сказал он Митьке, а тридцать три. Кстати, на тридцать четвертой рюмке… Или опосля ея? И вообще — считать ли Серафиму? И я заставал отца так, что лучше не вспоминать. Правда, потом и он меня случайно подлавливал. Даже ему было неловко. Как-то с такой застукал — жуть! Патологоанатом. Любила всем этим заниматься в резиновых перчатках. Баба была явно не для моих слабых нервов. Ей бы каменотеса или мясника. Только ты у нас, Митька, херувимчиком прикидываешься, а вон какие

note 35 черные круги под глазами. С чего бы, а? Скажи, скажи, не стесняйся, морда!

Эге! А бутылки нет. Он вернулся в комнату. Вот, пьян, а стулья все на своих местах, как солдаты. Ать-два. Не хочу я ничего, в том смысле что напился, давай-ка лучше… Она обвила его руками, шепнула, что стоит пойти на террасу, здесь душно. Где это я ее выкопал, такую славненькую?

— он подумал вслух, и она рассмеялась. Атьдва. Ать-два. Споткнулась о табуретку. Шшш! Разбудишь сына. А таким, как ты, нельзя иметь сыновей. Все смеешься? Смотри у меня.