Чтение онлайн

Поэтому, наверное, ты придумала щадящий для меня способ послеобеденного времяпрепровождения в выходной день. Мы уходили в детскую, да. Я ложился на диван, и даже накрывался пледом. А ты садилась возле дивана на ковер, доставала игрушки, или краски, или и то и другое вместе и играла и рисовала, а я должен был минимально реагировать на твое мифотворчество. Я должен был, хоть бы и сквозь сон, говорить «ага», «угу», «очень интересно». Если же я засыпал слишком глубоко и переставал реагировать на твои комментарии к рисункам и играм, ты разбегалась и прыгала на меня спящего. Это упражнение называлось почему-то «Дать кайка» (с ударением на последний слог), а чудовищный кряк, издаваемый мною оттого, что неожиданно мне на живот прыгает довольно большая девочка, вызывал у тебя искреннюю радость и веселый смех.

Так что лучше было не спать. Лучше было не спать еще и потому, что, предоставленная себе, ты выдумывала сказки.

Вот ты сидела, например, и рисовала акварелью на бумаге огромные летающие глаза. А я спрашивал, чтобы не получить кайка:

– Что это, Варенька?

– Это такие глаза, папа. Сейчас я нарисую лес… – Ты рисовала вокруг летающих глаз условные деревья. – Потому что эти глаза живут в лесу, и летают там везде, и приглядывают, чтобы зверям жилось хорошо и никто их не обижал.

Я пытался вспомнить, как в скандинавской, кажется, мифологии называются глаза, живущие в лесу. Я думал о том, что никаким образом не могла моя дочь прочесть или увидеть в мультике живущие в лесу глаза, и, стало быть, сама придумала, и, стало быть, ее мысль сама движется по тому же маршруту, что и мысль древнего мифотворца, которому почему-то понадобились глаза, живущие в лесу.

– Может быть, эти глаза – светлячки, Варь?

– Ты что, папа, светлячки – это насекомые такие. Я же собирала их летом на даче в банку. А глаза не насекомые. Глаза летают и смотрят, чтоб зверям было хорошо.

– Кряк! – говорил я, потому что твои объяснения убаюкали меня, а твой прыжок на живот застал врасплох.

– Папа, не спи. Давай я тебе лучше расскажу про кошку Мошку.

Дело в том, что наша кошка по прозвищу Мошка, кажется, опять была беременна. Тебя это обстоятельство несказанно радовало, потому что должны были родиться котята, а с котятами, пока их не раздали с невероятным трудом в хорошие руки, можно играть. Ты очень интересовалась которождением, собакорождением в том смысле, что постоянно рисовала неродившихся щенков нашей стерилизованной собаки. И деторождением ты тоже интересовалась. Во всяком случае, когда приходила к нам в гости беременная подруга, ты рассматривала недоверчиво ее живот и примеривалась к животу, пытаясь понять, как же может в таком маленьком животе прятаться такой большой ребенок.

– Папа, я что же, была величиной с кошку?

– Ну, примерно с кошку.

– Не может быть.

Беременную кошку ты рисовала вышедшей из дома и направившейся в гости.

– Что это она делает? – спрашивал я, чтобы не уснуть и не получить очередного кайка в живот.

– Это она выходит из дома и идет к соседским котам.

– А коты что?

– Коты дают ей семечки.

С этими словами ты старательно рисовала на листе рядом с кошкой семечки, похожие на тыквенные. Семечек было четыре штуки, потому, вероятно, что у кошки Мошки котят в прошлом помете было четверо.

– Что за семечки, Варенька?

– Ну, семечки такие съедобные. Кошка их съест, и из каждого семечка в животе у нее получится котенок.

В тот год была такая зима, после которой надо всю страну отправлять на месяц в отпуск на море. Последняя неделя марта казалась вообще невыносимой. Ты наотрез отказывалась гулять, пока не прекратится мороз. А мы не очень-то и настаивали на том, чтобы ты ходила на прогулки. В городе была объявлена эпидемия гриппа, так что береженого бог бережет.

В последний день марта мама возвратилась вечером домой с работы и пожаловалась, что как-то, дескать, особенно устала. Еще через час мама пожаловалась на сильную головную боль. Потом измерила температуру. Было 38,6. Через час температура выросла до тридцати девяти с лишним. К полуночи термометр зашкаливал за сорок. Я уложил маму в постель, надавал ей всяких лекарств, которыми положено пичкать человека, если у него грипп, и приготовился вставать на следующее утро в непривычную для меня рань, чтоб Васю отправлять в школу, а тебя кормить завтраком и развлекать до прихода няни.

– Варька же придет ко мне ночью, – пролепетала мама, ей было так плохо, что она практически не могла поднять головы и с трудом говорила. – Изолируй Варьку как-нибудь.

Ты действительно имела обыкновение, проснувшись под утро, перебежать из своей спальни в нашу, забраться к нам в постель и провести остаток ночи, обнимаясь с мамой. И это был бы, конечно, лучший способ заразить тяжелым гриппом еще и тебя. Так что с целью нераспространения эпидемии мама заперлась в своей спальне на ночь, а я пошел спать в другую комнату, куда и собирался переманить тебя ночью.

Около пяти утра ты проснулась, аккуратно обулась в тапки и пошла ломиться в дверь маминой спальни. Ты прошла по коридору, где мы нарочно на ночь оставляли гореть маленькую лампочку, и дернула дверь маминой спальни. Дверь не поддалась. Ты продолжала дергать дверь, видимо еще не проснувшись толком и не соображая, что дверь заперта. Я вышел в коридор:

– Варенька, мама заболела, к ней нельзя сейчас. Хочешь, я отведу тебя в твою спальню и уложу там. Или, хочешь, пойдем спать со мной.

– Нет, – отвечала ты, продолжая отчаянно терзать дверную ручку. – Я каждую ночь прихожу спать к маме. Мне очень нужно с мамой обниматься.

– Я понимаю, но мама заболела. С ней нельзя сейчас обниматься. А то заболеешь и ты тоже. Потому что, ты же знаешь, вирусы перелетают по воздуху.

– Злые вирусы, – спорила ты. – Но у меня ведь есть добрый вирус, которого я нашла в шоколадном яйце, и он побеждает злых вирусов.

Эти твои слова не были просоночным бредом. Ты действительно несколькими днями раньше обнаружила в шоколадном яйце сюрприз, непонятное пластмассовое существо, про которое мы думали сначала, что оно барсук, а потом решили, что оно – добрый вирус, помогающий бороться со злыми вирусами.