Чтение онлайн

Став курсантом военно-морского училища, Дмитрий в дни увольнений присматривался к Ленинграду, стараясь представить себе революционный Петроград, своего героя-отца, который виделся ему не иначе, как с пулеметными лентами крест-накрест на груди поверх бушлата.

В первое лето своей морской службы молодые курсанты проходили сухопутно-тактическую подготовку в Кронштадте. Город-крепость был родиной Дмитрия.

По приметам, сообщенным матерью в письме, Дмитрий как будто нашел дом капитана первого ранга Хозарского, у которого в горничных жила его мать; как будто нашел и тот дом, в подвале которого в семье отставного боцмана приютилась его мать, после того как ее, беременную, выгнали от Хозарских. Эти дома, окрашенные, как и многие кронштадтские дома, в светло-оранжевый цвет, выглядели уютными и веселыми, и вид их как-то не вязался с рассказами матери о былой жизни, которая протекала в них.

Когда Дмитрий родился, отец переправил жену и сына в Петроград к своему дядьке по отцу, и горничная Варенька стала работницей Путиловского завода.

После гражданской войны отец демобилизовался и перевез свою семью в Москву. Потом отец и мать поступили на концессионный завод и стали делать подшипники.

На этом-то, по-юношескому представлению Дмитрия, и кончилось героическое и необыкновенное в жизни его отца и матери, то, чем можно было гордиться.

Артем, напомнив старшему брату Дмитрию о шведском концессионном заводе, конечно, хотел сказать о том, что в создание отечественной подшипниковой промышленности вложен труд отца и матери.

Всей жизнью старых Поройковых должны были гордиться их дети. А он, их старший сын, долгие годы был поглощен лишь своими успехами по службе, своими наградами и чинами, просто собственным благополучием. «Я сделаю все, чтобы беречь вас, родные мои», — говорил себе Дмитрий, сознавая, что исправить до конца то, что было, невозможно.

Когда он проснулся, уже рассвело. На сундуке, рассыпав по подушке кудряшки, спала Танечка. На стуле сидела нарядная новая кукла и смотрела на спящую девочку голубыми стеклянными глазами. Алеша, оставшийся на кровати один, на свободе раскинул руки и ноги по всей ширине постели.

«Эх вы, рабочий класс», — прошептал Дмитрий, глядя на спящих детей. Неужели его Лидушка так и вырастет, не узнав ласки и дружбы близких ей людей?

Дмитрий вышел из спаленки.

Александр Николаевич сидел на диванчике и подшивал детский валенок, и Дмитрию вспомнилась Алешкина грязная пятка. У открытой форточки голый по пояс Анатолий с гантелями в руках делал утреннюю гимнастику. Тусклое зимнее утро хмуро заглядывало в окно.

— С добрым утром, — сказал Дмитрий.

— С добрым утром, — ответил Александр Николаевич, затягивая дратву.

— Как спалось, папа?

— Удовлетворительно, — ответил Александр Николаевич. — А тебе?

— Плоховато…

— Это с непривычки. На новом месте. Наладишься, — сказал Александр Николаевич так, словно говорил не о минувшей ночи, а о том большом в жизни сына, что действительно разладилось. Отец, наверное, уже знал от матери о их ночном разговоре.

Дмитрий взял у брата гантели. Небольшая гимнастика взбодрила его, и он пошел умываться.

В полутемной прихожей Анатолий втискивал в стенной шкаф раскладушку. Варвара Константиновна разговаривала с толстой женщиной в ватнике, закутанной в пуховый платок. У ног женщины стояло ведро, полное картошки.

— Вот так и усвистал. С первым трамваем укатил на вокзал. — Дмитрий узнал Вику, поздоровался с ней и ушел в ванную.

— Я горячей воды тебе там приготовила, — крикнула ему вслед мать.

— А я вот в выходной картошку перебирай, — продолжала жаловаться Вика. — Спрашивается: для чего ее беречь? Едоков-то, считай, я одна, а он пять мешков запас. Так я пойду, а Танечка пусть еще побудет. — Вика говорила не вчерашним гневным тоном, а как-то покорно.

Хлопнула дверь.

Дмитрий нашел на полочке все, что нужно для бритья. И как только он, чисто выбритый, вышел из ванной, сию же минуту появилась Варвара Константиновна со свежим полотенцем.

— Так это Артем уже усвистал? — спросил Дмитрий.

— Уехал, неистовый.

— Да, жалковато Вику, — сказал Дмитрий.

— Самостоятельная женщина, — ответила мать, словно беря Вику под защиту.

Дмитрий Александрович вернулся в большую комнату. Александр Николаевич все еще трудился над валенком. Марина накрывала на стол. Анатолий сидел на стуле на том месте, где только что стояла его раскладушка.

Унылый свет зимнего утра, холодность Анатолия, неразговорчивость отца заставили Дмитрия почувствовать себя неуютно; он попытался представить себе длинную цепочку дней своего только начавшегося отпуска. Как он проживет месяц без обязанностей и забот?

Стол накрыли по-вчерашнему. Отец сделал последний стежок на валенке, словно поставил себе задачу кончить работу к завтраку, с трудом выпрямился и сел к столу. Его лицо было серым от бессонной ночи.

— Больной ты, папа, и трудно тебе. И почему ты не уходишь на пенсию? — прямо спросил Дмитрий. — На отдых?

— На пенсию? А вот мне работать хочется. — Отец усмехнулся. — Налей-ка по рюмочке. — Выпив целую стопку и закусив, он продолжал:

— Сам суди: какой же отдых? Раньше старикам печка предоставлялась, а теперь вот газовые плиты пошли. Как это я отдыхать буду?

— А я, папа, всерьез считаю, что ты должен о себе подумать. Ты же больной.

— Больной — это верно. Да вот штука какая: сколько себя помню — все что-нибудь да болит: то зуб, то голова, то палец какой зашибешь… А о себе я думаю. Да только, сынок, не понимаю, как это человек может уйти на отдых и на отдыхе ждать смерти… Пообождать хочу. Может, смерть и уважит, потерпит и без отдыха не скосит меня. — Отец сурово поглядел Дмитрию в глаза, и этот взгляд сказал Дмитрию, что он затеял ненужный разговор.

В комнату вошел пожилой мужчина.

— В самый раз вроде угадал, — сипловато сказал он. — Слыхал я, что гость дорогой к вам приехал. — Он просеменил к Варваре Константиновне. — Здравствуй, сватьюшка… Доброго здоровья, сват, — он протянул руку через стол Александру Николаевичу. — С приездом, Дмитрий Александрович, — как бы из почтительности не осмелясь подать Дмитрию руку, вошедший осклабился в улыбке, показав крепкие желтоватые зубы.

— Садись, сват. Чем богаты… — сказал Александр Николаевич. — Издалека ли путь держишь?