Отель
Шрифт:
Ахмат поднял глаза и посмотрел на Чарли, она улыбнулась ему, он ей – все чинно и прилично. Чарли многое бы сейчас отдала, чтобы позволить себе завизжать от радости и броситься на шею Метью, повиснуть на нем, расцеловать его, наплевав на окружающих.
– Прошу, дамы и господа, рады приветствовать вас, – сказала она, распахивая двери ресторана.
Толпа стала медленно втягиваться в зал, а Чарли стояла в дверях, кивая всем и даже перебрасываясь парой-тройкой слов.
Она надеялась, что Ахмат оторвется от чеченцев и они хотя бы на минуту смогут остаться вдвоем, но он прошел в зал в толпе, ей даже не удалось коснуться его.
Гости рассаживались согласно карточкам на столах, уже суетились официанты, уже звякали бутылки и играл оркестр.
И тут Чарли вспомнила про контролеров. Бедные, сидят в номере и ждут неизвестно чего.
И потом, где отец?
Она подозвала метрдотеля и сказала ему, что отлучится минут на десять.
– Но как же без вас?
– Я быстро. Пусть пока угощаются.
И Чарли бросилась к лифту. Нет, ей просто показалось, ничего страшного…
Глава 54
С 6 до 7 часов вечера
Отель жил на западный манер, поэтому здесь и обедали, когда уже смеркалось.
Если завтрак – это «хорошо темперированный клавир», ленч – пьеса для фортепьяно с камерным оркестром, то обед – явная и неприкрытая симфония.
Пьетро Джерми уже на кухне, он на кухне уже давно, потому что только он в этом аду кипящих сковородок, булькающих кастрюль, шкварчащих противней и дробью стучащих ножей ухитряется понимать, куда и сколько надо добавить перцу, сладостей, чеснока, лаврушки, кориандра, соли или соевого соуса, чтобы беспорядочные звуки кухни выстроились в стройную мелодию.
Обед – это пир души, а отнюдь не желудка. Желудок можно набить и в ближайшем Макдоналдсе. Но если вы хотите положить на язык кусочек слабосоленого угря, политого соусом из белого вина, медленно и со вкусом, никуда не торопясь, разжевать его и запить глотком доброго белого божоле, то вы не голодны – вы устраиваете себе праздник.
– Три bloody бифштекса в двести одиннадцатый!
– Гарнир?
– Овощи по-чилийски а-ля Пиночет.
– Двойные устрицы с зеленью.
– И кто этот извращенец?
– Трюфеля на четвертый стол.
– Каждый день трюфеля… Их не пучит?
– Нога свиная по-франкфуртски.
– Франкфурт-на-Майне или на Одере?
– Есть разница?
– Как между Парижем во Франции и Парижем штата Техас.
– Минеральную на банкет.
– «Пирелли», «Авиан», «Боржоми», с газом или без?
– Простой, из-под крана.
– Дайте я посмотрю на этого оригинала…
– Фирменное блюдо в триста четырнадцатый.
Вот он, момент истины!
Пьетро Джерми застывает всем свои грузным телом, и в этот момент ему не до шуток. Кажется, что стихли сковороды и кастрюли, замолчали болтливые повара, мир остановился.
Это как пауза перед кодой.
– Кто заказал?
– Мисс Пайпс.
– Серьезно. Это слишком серьезно…
И грузное тело вдруг пулей начинает летать по кухне, рикошетом касаясь блестящих сосудов, отточенных лезвий, пышных венчиков, сверкающих плошек.
Фирменное блюдо Пьетро Джерми готовит сам. Все. Он даже гасит в печи огонь, чтобы развести его лично.
Украсть рецепт невозможно. Потому что невозможно проследить, из чего, как, в каких пропорциях. Пытались даже снимать скрытой камерой, а потом прокручивали в режиме рапида. Точно следовали всем телодвижениям маэстро – получилось несъедобно.
Движения allegro вырастают до molto allegro. Но маэстро этого мало, и он переходит на presto, molto molto presto и завершает prestissimo.
Но самое удивительное, что уже не в переносном смысле, а в самом прямом – звучит мелодия. Она вызванивается на боках кастрюлек, поет вырывающимся паром из-под крышки, разливается широкой темой гудящего огня и аранжируется не без барочного изыска высоким голосом самого маэстро. Ее даже можно узнать, потому что это, разумеется, ария Фигаро.
Через двенадцать минут тридцать шесть секунд блюдо готово.
Маэстро и подает его всегда сам.
Он летит по коридорам тучной птицей, неся впереди себя и даже чуть жестикулируя, словно это дирижерская палочка, серебряный подносик с тончайшей серебряной же супницей, запах из которой отличается от изысканных французских парфюмов только одним: пользуйся люди этим блюдом в качестве духов или одеколона, на ступила бы эра каннибальства.
Дверь распахивается – на пороге Пьетро Джерми. Перед ним в номере немного помятые и изрядно испуганные Пэт и Рэт. Чуть в стороне мисс Пайпс.
Пьетро знает, догадывается, зачем она здесь. Она боится громкого скандала. Очевидно, эти постояльцы какие-то важные птицы. А скандал может, ой как может случиться. Потому что наступает время тяжелых экзаменов для этих самых постояльцев.
Пьетро внешне доброжелательно, но строго проследит, как они станут есть его шедевр. И не дай им бог ошибиться. Не дай бог есть быстро, запивать пивом или вином, курить или даже отвлекаться на разговоры. Что уж говорить, если вдруг, не приведи господи, они заходят блюдо досолить или поперчить…
Такое уже бывало. Пьетро просто вырывал тарелки у клиентов из-под носа и говорил на языке несчастного:
– Плебей. Я тебе сделаю пиццу.
Этими постояльцами он, впрочем, остался доволен. После первой ложки у них сильно округлились глаза. Какое-то время они сидели в полной прострации, что-то нечленораздельно и восторженно мыча. Спешно откушали по второй ложке и расплылись в неописуемом восторге.
Однако на этом экзамен вовсе не кончился.
Пьетро волновался не меньше, чем мисс Пайпс, ему показалось, что воздух в номере не так тонок, как хотелось бы, и он открыл окно.