Чтение онлайн

Но где тот градусник, которым можно измерить накал переживаний? Есть разные люди. Вот с Зубовым она сошлась даже в этой душевной сдержанности, которая немногословна и чурается громкой фразы, внешней экспансивности. А вместе с тем, была бы такая возможность и позови Зубов, Лиза, наверно, ушла бы с группой за линию фронта. А надо бы — и умерла. Не ради. Зубова, конечно, ради Родины, но легче ей было бы умереть рядом с ним.

„В общем, ты уже до чего-то созрела, дурочка“, — сказала себе Лиза, и от этой мысли ей стало теплее под плащом, который она набросила на себя.

Потом Лиза отдалась любимому своему занятию и стала представлять себе Зубова и других офицеров в штатских костюмах и то, как сложится послевоенная их судьба. Эти мысли почему-то успокаивали Лизу и быстро клонили ко сну.

Ей вдруг вспомнилась подруга ещё студенческих лет, которая утверждала, что не сможет выйти замуж за человека, который зимой носит кальсоны и бреется сидя. И Лиза тихонько засмеялась.

От чего? Оттого ли, что тогда, в бесконечно далёкое время, она с серьёзным лицом выслушивала эту грозную „программу“ подруги, от счастливого ли предчувствия, подкатившего к сердцу?

..„Ну, хватит баловаться, надо спать, девочка“, — сказала себе Лиза и скоро заснула…

Это было во Врицене три дня назад. А сейчас в Берлине, в этой комнатке, куда Лиза уже не вернётся завтра ночью, она ожидала Зубова с волнением, в котором не хотела себе признаться.

Зубов пришёл через полчаса, снял плащ и ремень с пистолетом, сел к маленькому столику и тут же заговорил о Германской государственной радиостанции, захваченной разведчиками Самсонова ещё до того, как дивизия ворвалась в Берлин.

Лиза слышала об этом.

— Это около лесного заповедника „Ремате“?

— Да, да. Там находилась небольшая охрана, но она разбежалась. Поймали двух немцев-радиотехников, заставили их включить микрофоны, — живо рассказывал Зубов, мысленно представляя себе картину быстрого, лихого захвата разведчиками радиостанции, которую нацисты не успели даже взорвать.

Зубов отдохнул, выглядел посвежевшим, приятно возбуждённым. Лиза с удовольствием наблюдала за его лицом.

— Одним словом, мы устроили оттуда свою передачу на немецком языке. Прочитали антифашистскую листовку, тем особо интересную, что её отпечатали в подполье, в каком-то концентрационном лагере под Берлином.

— Да что вы! — удивилась Лиза.

— Молодцы, что и говорить. Листовку я принёс с собой. Лиза, вы, наверно, догадываетесь зачем.

— Надо её гаснуть.

— Непременно. И как можно скорее. Приказ полковника Рыжих. Завтра на рассвете придётся вам поехать в штарм. Типография на ходу? — спросил Зубов.

— Если и нет, то это быстро делается. Дайте-ка я посмотрю листовку.

Лиза вслух прочла начало:

— „Берлинские рабочие! Бросайте работу и уходите с заводов. Солдаты в Берлине, объединяйтесь с рабочими. Берлинские женщины, не терпите больше бессмысленного убийства ваших мужей, братьев, сыновей…“

— Всё не могу себе представить, что в концлагере можно оборудовать пусть крохотную, но всё же действующую типографию, — пожала плечами Лиза. — Геройство не только в том, чтобы выжить в таком лагере, трижды геройство в том, чтобы не сломиться.

— Да, да. — Зубов ещё раз пробегал глазами листовку. — Это сильный человеческий документ.

— Александр Петрович, я всё ещё, как наивная дура, продолжаю удивляться тому, что мы вот твердим по любому случаю: „немцы, немцы!“ Словно они все одинаковые, как деревья в лесу. А вместе с тем…

— А вместе с тем, — подхватил Зубов, — такое определение понравилось бы самим нацистам. Как они говорили: „Одно государство, один народ, один фюрер“.

— Я слышала, — заметила Лиза, — что Гитлер ещё с первой мировой войны был под негласным присмотром психиатров, болел болезнью Паркинсона. Этот „мозг номер один“ в третьем рейхе был мозгом вырождающимся. А немцы, немцы, которые кичились споим практическим расчётом, деловой трезвостью, организованностью. Мудрые немцы, давшие миру и великих философов, и великих поэтов, пошли за этим больным мозгом прямо в пропасть национальной катастрофы. Вот вам и высокая техника!

— А что техника, техника, — сама по себе она ещё не многое определяет, важен ещё и уровень идеологии, — сказал Зубов с какой-то выношенной болью, и Лиза почувствовала это.

— Это социология, а я вам скажу, как женщина, — Лиза вздохнула, — когда я вижу развалины городов и несчастных старух, детей, на меня накатывает! Душит что-то. Мы ещё не ветераны войны, как нас, постаревших, будут называть лет через десять, двадцать. Мы ещё не успели забыть. Ну, да ладно, хватит об этом. Просто тема такая, вот и разговорились, как на митинге, — Лиза улыбнулась.

— Вот именно хватит. Чтобы прекратить фашизм, мы и в Берлин притопали.

Зубов встал, прошёлся по комнате, постоял у окна и долго смотрел на тёмный город. А Лиза устроилась в мягком кресле, её словно бы вдавила туда накопившаяся за день усталость. Она даже прикрыла глаза и с закрытыми глазами почувствовала, что Зубов приблизился к ней.

„Сейчас он меня поцелует“, — подумала она.

И действительно, Зубов нагнулся и поцеловал Лизу в лоб.

Лиза не шелохнулась.

Зубов снова поцеловал её в лоб, потом ещё, ещё раз, едва касаясь губами.

„Сколько нужно времени, чтобы ощутить счастье? — подумала Лиза. — Минуту, две? Не больше, чем для заводки часов“.

Было только ещё часов девять, и впереди оставалась вся ночь, длинная, счастливая ночь, которую им впервые, расщедрившись, выдала война.

— Я люблю тебя, — сказал Зубов, и тогда Лиза тотчас открыла глаза.

А Зубов сказал, что один глаз у неё выглядит сонным, а другой смотрит пугливо и настороженно. И он рассмеялся.

Потом Зубов мягко снял с Лизиных ног сапоги и размотал портянки. А Лиза в тёмных носках осторожно прошлась по истёртому коврику, лежавшему на полу около кровати.