Открывается внутрь
Шрифт:
когда они приходят снова (скоро завтрак, молока нет, губы пересохли), Варя еще спит.
запах усилился, и теперь при свете лампочки из коридора видно: на батарее
а батареи жарят, и слава богу, в минус двадцать пять это очень кстати
комками темнеют Варины шмотки. Колготки, джинсы, свитер кое-как напиханы, приткнуты между батареей и стеной.
Вера осторожно кладет Долли на кровать, подоткнув подушкой
подходит и щупает: комья одежды – все засохло
как будто Варя вчера попала под дождь и скомкала сушить (но ведь мороз)
и пахнут; запах этот не настолько ужасен, чтобы сказать «воняют»; это сильный, определенный запах, характерный, какой-то соленый и темный, как кажется Вере
На Вариной тумбочке слои беспорядка
высится двухлитровая бутылка кока-колы, как будто на маленьком острове возвели башню Федерация
а вокруг рынки, привокзальные бардаки, колбасные шкурки, фантики, наушники, книжка – старый детектив
сама же Варя спит, кротко, отвернувшись к стене, с головою укрывшись, совсем
лица не видно
она спит как гора: плотная деваха, ноги с накрашенными ногтями, тоже плотные, крепкие
Вера примечает все
за послеродовые пустынные месяцы в ней развилась болезненная пристальность
подробности лезут в глаза, цепляются за Веру, не дают покоя
Вера как будто совершенно разрушилась – ни чувств, ни желаний, – только экономные, механические, как во сне, повседневные практики да эта лента, полоса бесконечно-пестрых, проходящих, текущих через Веру впечатлений
каждая секунда высится, увеличивается в размерах, обрастает тысячей характеристик
так что ни пошевелиться, ни слова сказать
это как во сне, как в тяжком сне
и Варя, соседка, – типичный герой этого сна
тысяча подробностей о ней уже известно Вере, и все, что она узнает дальше, не станет для нее чем-то новым
тяжелые черные комки джинсов и колготок жарятся на батарее, пахнут, а за окном стылая морозная чернота не рассеивается до десяти утра
после второго сна Вере значительно труднее открыть глаза. Сон длился всего сорок минут, теперь время завтракать. Но Вера встает.
– Варя, – не очень громко зовет Вера, стоя над соседкой с Долли на руках. – Завтрак!
Варя хрипло стонет, тяжело переворачивается на спину, поправляя одеяло, чтобы не сползло с попы и живота.
– Спасибо. Я не пойду, – не открывая глаз. – Я-никогда-не-ем-с-утра.
Вера завтракает. Отделение, на котором она лежит, – сборное, сводное. Здесь лежат подростки с инсультами, и подростки с эпилепсией, и дети с травмами головы, и почему-то – подростки и дети «с гинекологией», после операций или чего-то подобного. Вера узнает об этом, мельком заглянув в журнал, лежащий под кругом лампы на отделении. Она даже видит несколько фамилий с диагнозами. Некоторых Вера узнает в столовой, за кашей. Девочка с инсультом прижимает к себе руку и волочит ногу. Странно, что все они чуть младше Веры, но она здесь как «мама», а не как они – дети.
Светает. В какой-то момент Варя, пошевелившись, открывает глаза и тянется за айфоном.
– Доброе утро, – с готовностью говорит ей Вера, которая давно уже сидит на краешке койки. (Долли спит, а Вера снова не может уснуть.)
– Ага, – хрипло отзывается Варя, – доброе.
Вера видит теперь: вокруг Вариного запястья обмотан бинт.
Ты здесь по этому делу? – Вера показывает на запястье.
Нет, – объясняет Варя, и, видно, не в первый раз. – Это меня ножом в драке зацепили. Мой парень подрался, а я стала их мирить. А лежу я из-за выкидыша, – это Варя говорит вполне равнодушно.
Вера чувствует ужасный жар в голове и поднимает руки ко лбу.
– Блин, – говорит она. – Я тебе ужасно, ужасно сочувствую!..
Ее первая мысль: вот сволочи, положили ее, счастливую мать с ребенком, в одну палату с человеком, у которого такое…
– Ага, – говорит Варя. – Я вообще-то из детдома. Это очень плохая больница. Меня в первый раз привезли позавчера еще. Воспитатель очень ругался, что пришлось приехать. А меня не взяли, типа там с бумажками что-то не то. И мы поехали обратно. А потом уже кровь потекла, и ночью скорую вызывать пришлось.
– Кошмар, – говорит Вера. – Я тебе жутко сочувствую!.. А тебе сколько лет? А давно ты в детдоме?
– Пятнадцать, – говорит Варя. – Неа, не очень давно, года два. Просто мама умерла, а потом мой папа со мной не справлялся.
– Что значит «не справлялся»?
– Ну, я плохо себя вела, не училась, там, всякое такое… Это мне папа все принес, – Варя кивает на тумбочку.
Теперь Вера разглядела ее как следует:
плотная, со сжатым ртом, кустистыми бровями, с красными пятнами на щеках, со странными мизинцами на ногах, похожими на мышей
под кроватью – тапки Вари
обычно тапки похожи характером на владельцев
Варины тапки – это совершенно новые, нетоптанные тапки с рынка, куски фиолетового пластика
но Вере кажется, что они похожи на Варю
в них и что-то мертвенно спокойное, и что-то разбойничье
что-то от иной породы, а порода не зависит от того, где человек растет
эта иная порода представляется Вере как нечто несдерживаемое
такое, что не может себя сдержать
чешет и чешет, лижет и лижет, льется сильным потоком, струей
вот и волосы у Вари густые, тугие, и все ее лицо такое же
и ноги – все это обилие, сила, не сознающая себя
и так странно-равнодушно она говорит обо всем, что с ней происходит
Вере это странно, а ведь не должно быть странно
ведь сама Вера и вовсе не упоминает о том, что происходит с ней
каковы обстоятельства ее жизни, родов
ее чувства или приключения
Вера вообще как будто забыла о них
она как будто зависла в пространстве, время для нее как будто не идет