Отпущение грехов
Шрифт:
– А теперь вот что, многоуважаемый пан профессор, – произнесла я. – Будешь отвечать обстоятельно и по делу, иначе, как говорится, будет бо-бо.
– В-в-в… – простонал Спиридон, – да ты че… сучара бацильная?!
– Клинский с вами в деле?
– В-в-в… больно, ссука!!
– Давай колись, а то еще хуже будет!
– Какая тебе разница… – простонал он. – В деле… не в деле… все равно тебе с того ничего не выгадать! Трындец подкрался незаметно… так, крошка?
Он попытался даже засмеяться, и я подумала, что господин Спиридонов уж слишком забывается. И тогда я медленно, чтобы он почувствовал всю гамму ощущений, начала сворачивать его пальцы в трубочку.
Спиридон держался до последнего. Багровел, выкрикивал обрывочные ругательства, попытался даже напеть что-то наподобие: «И передай своим блядям из блока НАТО, что класть свой член на нас пока что рановато», но на самом излете этого жизнеутверждающего заявления взвыл под хруст собственных пальцев… Я ослабила залом и произнесла:
– Ну так как?
– Все равно тебе это ничего не даст, – проговорил он.
– Даст – не даст… так будешь рассуждать со своими шалавами из «Анжелики», – грубо ответила я. – Так что там насчет Клинского?
– Да… у него дела с Ольхой… что именно, я не знаю.
– Да ладно тебе скромничать, парень, – проговорила я. – А к поселку Заречному эти дела никакого отношения не имеют, а?
Он вздрогнул и хрипло засмеялся:
– Откуда мне знать? Это… я ничего не знаю…
– То есть ты ничего не знаешь про Заречный? – И я выгнула ему пальцы так, что хрустнуло уже просто угрожающе, а Спиридон закусил до крови губу и из горла его вырвался, совсем тихий, но исполненный жуткой муки хриплый вой.
– Я ничего не знаю… я только знаю, что Ольховик… что он говорил про какого-то Арийца…
– Арийца? Штандартенфюрера Штирлица?
– Да нет… это кликуха. Но че уж там у них, я не…
– Ладно, – произнесла я. – Понятно. Кто он такой?
– Не знаю… какой-то то ли из Москвы, то ли из Питера… ну пусти руку…
Я ослабила хватку. Спиридон, почувствовав облегчение, закрыл глаза и после долгого молчания пробормотал:
– Ну… теперь ты можешь ломать мне всю клешню… и шею тоже… может быть, она мне скоро уже не потребуется. Раскололся.
– Ишь, как заговорил, – проговорила я и, отпустив бандита, отпрянула к противоположной стене. – Значит, Заречный все-таки имеет отношение к делишкам Ольховика и Клинского?
Он молчал.
– Ну ничего, разберемся. Кажется, у меня уже есть некоторые догадки… благодарю вас, профессор. Всего хорошего.
Последняя фраза была сказана уже в присутствии толстого капитана, который вошел в камеру с крайне недовольным видом и проговорил, не глядя на меня:
– Это вы от… – И он назвал имя и отчество моего знакомого в органах.
– Да.
– Я, конечно, дико извиняюсь, но я все-таки не понимаю, кто вы такая. Если вы не из органов, не из прокуратуры и не из ФСБ, то какого черта вам тут надо.
Судя по всему, герр капитан был изрядно раздосадован. Не исключено, что по весьма простой причине: боялся, что разоблачат замечательного ряженого профессора Клинского.
Потому что, если не ошибаюсь, такие операции, как подмена содержащегося в КПЗ человека, стоит проделывать, только имея за спиной страховочный вариант в лице благоволящего к вам работника РОВД. И быть может, мои предположения не столь далеки от истины.
Я улыбнулась во все тридцать два зуба и ответила:
– Когда вы говорите «какого черта мне тут надо», капитан, то напоминаете мне одного моего знакомого, который листал «Камасутру» и приговаривал при этом: «А счастье было так возможно… и так возможно… и вот этак возможно…»
…Думается, не надо уточнять, и без того понятно, что этим самым знакомым был Костя Курилов.
– Это что еще за херня? – гундосо пробурчал капитан Корнеев.
– А-а… это Пушкин, товарищ капитан. «Евгений Онегин». Так что не надо задавать риторических вопросов: какого черта мне тут надо?
Когда я вышла из здания РОВД и села в машину, мне показалось, что на меня кто-то очень пристально смотрит. Слежку я ощущала спинным мозгом, это ставилось в «Сигме» в первую очередь: отслеживание ситуации на подсознательном и рефлективном уровне. Вторая сигнальная система.
И на этот раз взгляд чувствовался ну очень доброжелательный. Я думаю, что если его материализовать, то от моего грешного тела остались бы не то чтобы рожки да ножки, а просто сиротливая горстка пепла из крематория концентрационного лагеря Майданек.
Я позвонила Курилову.
Он подал признаки жизни сразу и, как только я произнесла первую фразу, вывалил на меня кучу новостей. По его голосу я поняла, что он чертовски доволен жизнью:
– Все так удачно вышло! Сбагрил я эту тачку с глаз долой, из сердца вон, по совсем неплохой цене… тот козел, которому я ее закинул, сначала предложил ровно вдвое меньше конечной цены… жидовская морда. Думает, что если машина продается срочно, то и можно покупать ее за четверть цены. Гнида! Ну ниче! Когда узнает, что она в угоне числится, то еще больше обрадуется… жук колорадский!
– Костя… – попыталась было вклиниться я, но Курилов продолжал, не давая мне сказать и слова:
– Так что сегодня можно и обмыть хорошую сделку. Тем более я тут по своим каналам нарыл… сегодня к вечеру подгонят почти что халявный «мерс». Обещали скинуть мне за десять процентов реальной стоимости… по взаимозачету, так сказать. Так что, миледи, я намерен пригласить вас в ресторан и хорошенько все это дело провернуть. Отказы не рассматриваются.
– Все это замечательно, Костя, но я сейчас пока что занимаюсь другим…