Отрочество
Шрифт:
— Если вы говорите за наш привычный хаос, царствующий над порядком, то да, — засмеялся Миша, — а эти молодые люди за вашей спиной?
Представили и нас, вполне по взрослому, без всяких там детскостей.
Швейцар на входе заулыбался в бороду, и нарочито отвернулся, пропуская нас. В холле шумно беседовали двое, и дядя Гиля, сделав страшное лицо и приложив палец к губам, начал подкрадываться.
— Попался! — страшно прорычал он, обхватив одного из спорщиков сзади и подымая в воздух, — Коварный соблазнитель чужих жён!
Схваченный заверещал зайцем и принялся лягаться, впадая в панику. От позора мокрых штанов его остановила только реакция окружающих — хохот заместо бросания на помощь.
— Гиляй? — неуверенно сказал подвешенный, тут же поставленный назад, — Ну кто ж ещё, а?! Здорово, чортушко буйный!
Пообнимались, посмеялись, и как-то само собой — раз! И толпа в холле. А наверх орёт кто-то:
— Гиляй приехал! Владимир Алексеевич!
Загудело! Такой себе праздник с хи-хи и воспоминаниями. Вниз сперва все, потом той же толпой вверх. Гомон, рукопожатия, нас представляют, визитки десятками раздаём и получаем. И всё так — шумно, напористо, очень по репортёрски. Вопросы, вопросы… обрывки историй старых, и снова — раз! Тоже самое, но под другим углом спрашивают.
С подковырками и без оных, но непременно рвано всё, кусками. Друг дружку то перебивают, то сыграно так — командой.
О жизни вообще и с дядей Гиляем в частности. О творческих планах — ну да это больше Саньке, хотя и у меня спрашивали.
Я уж на што привык самую множечко, а Мишке каково? Ажно глаза закатываться начали предобморочно — от передозировки впечатлений, значица. Я его за себя задвинул, и огонь на себя!
— … почему именно на Молдаванке? — интересуется пожилой… хотя какой пожилой? Ровесник дяди Гиляя, но таки да! Пожилой! Он, а не дядя Гиляй. Тот ещё ого-го, а не отдышка и ожирение!
— А почему бы и не да? — парирую я, обмениваясь визитками с редактором и ведя с ним параллельную беседу, всё больше мимикой и руками.
— Странно просто, — жмёт тот рыхлыми плечами, можно снять квартиру и в более приличном месте.
— А оно мне надо? Приличное? Я по лету хочу босяком иногда побыть, а не приличным молодым человеком, потеющим в жарком костюме. Полуприличного хватит!
Смеётся…
Из «Одесских новостей» в «Одесский листок» перекочевали, потом в «Вечернюю почту». Репортёры из других газет, попроще. И разговоры, разговоры!
В один фон все и всё слилося, а закончилось когда, то и — батюшки! Время за полдень далеко перевалило! Куда несколько часов делось?
— У вас всегда так? — вяло поинтересовался Пономарёнок, привалившись к стене здания и обмахиваясь кепкой.
— С ним, — киваю на опекуна, — да! Такой себе человек-цирк в одном лице.
Смеётся…
Устали так, што Мишке даже и всё равно, што обедать в ресторан зашли. Ноги передвигаются, а мозги уже всё, цементом залило после такого общения. Мне тяжко, а каково ему?!
Зато и ого! За полдня чуть не со всеми репортёрами Одесскими познакомились, и… я ковыряюсь в памяти и спрашиваю неуверенно:
— Я што, на работу подрядился?
Владимир Алексеевич засмеялся до слёз.
— Карикатуры «Одесским новостям», и фельетоны «Одесскому листку» обязался.
— Я?! Фельетоны?! — опекун кивает, улыбаясь в усы. Бум! Моя голова упала на сложенные руки.
— А со стороны бойко всё, — неуверенно сказал Санька, пока Владимир Алексеевич делал официанту заказ, — такой весь дельный-додельный!
— По возможности, — успокоил меня дядя Гиляй.
— Ну и то… Ничего ведь не помню!
А опекун уже привстал и машет кому-то…
— Сергей! Уточкин!
Фира с утра задумчива и немножечко меланхолична.
— Мне таки показалось, или Владимир Алексеевич не в большом восторге от меня и нас вместе? — осведомилась она у матери, отложив наконец книжку в сторону.
— Мине показалось, шо тебе не показалось, — в тон ответила мать, не прерывая готовку.
— Он таки антисемит или просто так?
— Он? — Песса Израилевна задумалась, — Не думаю, шо да, но и не могу сказать за нет. Друзья среди наших есть, но с нами скопом не так штобы и дружит.
— В таком случае почему бы и не да? — в глазах девочки набухли слёзы, — я ведь красивая! И умная!
— Ох, доча… — Песса Израилевна тяжело склонила голову, — если б всё было так просто! Не думаю, шо он имеет конкретное за тебя, но ты сложности видишь? Или так думаешь, шо как по васильковому полю, всё красиво и просто?
— Церковь?
— Она! А ещё общество. И наши здесь ничуть и нигде не лучше. Лучше быть пусть несчастной, но еврейкой, чем счастливой, но просто. Так они считают!
— Кому лучше?
— Хм… — пожатие плечами и задумчивость, — кому-то не нам, доча!
— Вот! — маленькая ладошка легла на переплёт, глаза сощурены, — Потому я буду просто! Просто счастливой, без оглядки на других!
Третья глава
Провожать Владимира Алексеевича на вокзал приехали только самые близкие из одесских знакомцев — человек тридцать, может чуть больше. Такой себе цыганский табор, только што без «ай-на-нэ!»
Шум, гам, обнимания, рукопожатия по десятому разу, передавание приветов общим знакомым и гостинцев — наперебой. Южане!
А чемоданов, баулов! Рыба вяленая и копчёная, с запахами на весь вокзал, какое-то вино и наливки, сувениры — лично сделанные, или притащенные Бог знает откуда, стопки газет для передать другим, брошюрки разного рода, подписанные авторами книги, засахаренные фрукты и чорт знает, что ещё!
Дело уже к послеобеду, поэтому многие тяпнутые, да по летнему времени. Не так штобы и сильно, но и не так штобы слабо. В плепорцию. Морды весёлые, красные, руками как те мельницы ветряные при урагане махают.