Чтение онлайн

"Как излагает, заслушаться можно! Интересно: когда это я раскаяться успел?".

Дед, стукая деревяшкой, подошел к Мишке, выдержал драматическую паузу, потом величественно возгласил:

– Встань, Михайла! По молению пастыря нашего духовного, святого отца Михаила, прощаю тебя и впредь виной твоей не попрекну. И другим - дед возвысил голос - попрекать не велю.

Трижды облобызал поднявшегося на ноги внука и, похоже, сам умилился, чуть ли не до слез. Дальше пошли уж совсем деревенские политесы: дед настойчиво приглашал отца Михаила отужинать, тот отговаривался необходимостью творить вечернюю молитву, дед настаивал, аргументируя неизбежность празднества "возвращением блудного э-э-э внука", бабы в это время шустро накрывали на стол.

Дождавшись окончания процесса сервировки, отец Михаил дал-таки себя уговорить и, твердо взяв Мишку за плечо, подвел к столу.

– Мнится мне, что по деяниям своим сей отрок заслужил честь восседать за столом с честными мужами!

– Что ж… Кхе! Не дите уже, садись, Михайла!

"Блин! Они что, репетировали, что ли? Вон как Лавр хитро подмигивает. Нет, ну до чего же велика сила ритуала! Все всё знают, всё понимают, и ни на шаг от заведенного порядка. Благолепие… Есть в этом, все-таки, глубочайший прагматический смысл: каждый "знает свой маневр" и всегда, в любых обстоятельствах может рассчитывать на всех остальных, будучи точно осведомленным, чего от кого можно ожидать.

Вот сложилась нештатная ситуация - дед перегнул палку, а внук в штопор вошел - что делать? Скандалы, разборки, попреки - хрен знает на сколько времени, бывает, что и на всю жизнь. А тут: исполнили ритуал и порядок. Все снова на своих местах, и, что примечательно, наложен запрет на упоминание произошедшего в будущем. Внук более не штопорит, а в качестве извинения: "Садись, Михайла!". Истинно благолепие!".

В отличие от Тома Сойера, никакой популярности у сверстников Мишка своим фортелем не приобрел. То ли насвистел великий Марк Твен, то ли менталитет другой… Версию событий, общественное мнение выработало следующую: Мишка, обидевшись на наказание, сбежал из дому, заблудился в лесу и попался злой колдунье. Та его чуть не сожрала, но отче Михаил, с риском для жизни, пацана выручил.

Правдой во всем этом было только то, что Нинея отца Михаила, и вправду, чуть не замочила. Тот же факт, что плененного злой колдуньей отрока запросто навещали родственники, общественность вполне благополучно игнорировала, возможно в воспитательных целях, а уж на что там обиделся сопляк, так это и вообще никого не трогало ни в малейшей степени.

"Вот так, сэр Майкл! Ни тебе желтой прессы, ни тебе папарацци, а результат тот же самый: не Иванов, а Рабинович, не в лотерею, а в преферанс и не сто тысяч, а три рубля".

Со сверстниками отношения не складывались совершенно. Пацан в общем теле, в последнее время, как-то приутих, а взрослому очень уж тошно было принимать участие в детских играх и трепотне. Мишка старался, как мог, но ребятишки видимо чувствовали эту натужность, и к присутствию его в своей кампании относились весьма прохладно.

Совсем другое дело была Юлька. На следующий день после возвращения, Мишка попросил у деда серебряное зеркальце, найденное летом в вещах погибшей язычницы. Дед, разумеется в самых язвительных тонах, поинтересовался, не рано ли внуку девкам подарки таскать, но выслушав рассказ о том, как Юлька его лечила, молча полез в свои закрома и вытащил зеркальце.

– Только не суй как-нибудь, поднеси с почтением, с вежливыми словами, чтоб не подумала: откупаешься, мол, чтоб должником не быть. Понял?

– А если брать не захочет?

– Чтоб девка, да от зеркала отказалась? Кхе! Дите ты еще, Михайла!

– Она - с норовом…

– А лекарке иначе и нельзя! Иди, иди, не бойся, примет она твой подарок.

Обычный для жилья лекарки запах сушеных трав сегодня почти не чувствовался - тетка Настена варила в объемистом горшке что-то чрезвычайно вонючее, у Мишки, вошедшего со свежего воздуха, даже дух перехватило. Креститься тут было не на что, и Мишка по языческому обычаю поклонился очагу.

– Здрава будь матушка Настена, здравствуй Юля!

Только поздоровавшись, Мишка понял, что пришел, похоже, не вовремя. Юлька, явно чем-то крепко расстроенная, зло толкла в ступке нечто, наверняка, лекарственное, глаза и нос у нее покраснели, то ли от смрада, стоявшего в избе, то ли от просившихся наружу слез. Судя по нахохленному виду, скорее всего, имела место вторая причина. Мишка даже хотел было повернуться и уйти, но Настена уже ответила на приветствие и пригласила проходить.

– Ну, Михайла, поправился?

– Да, тетя Настена, спасибо Юле, чуть не с того света вытащила!

– Вот!
– тут же подхватила Юлька, видимо продолжая начавшийся до мишкиного прихода разговор.
– А ты говоришь: "не надо".

– Не "не надо", а рано! Всякому знанию свое время! Нинея совсем, видать, из ума выжила - ребенка такому учить!

– Сама не можешь, вот и злишься!

Хорошо, что у Настены в руке в этот момент оказалось полотенце, а не что-нибудь посерьезнее, впрочем и оплеуха влажным полотенцем тоже удовольствия Юльке не доставила.

– Тетя Настена!
– Мишка счел своим долгом вмешаться.
– Поздно уже, обратно-то не разучится! Да и я бы помер, наверно. Не надо ее ругать.

– Да не о том речь! Она же теперь надо и не надо это знание в ход пускать будет, загубит себя!

– Да что я, дура что ли?

– Все равно не удержишься! Ты - лекарка природная, не стерпишь, если больной умирать у тебя на руках будет!

– Тетя Настена, может я ее к Нинее свожу? Она, наверно, может зарок на нее наложить до какого-то возраста?

– Не поеду! Ишь чего придумал! Сам вылечился, а о других не думаешь?

– Нет, Миня, не надо.
– Настена расстроено вздохнула.
– Зарок я и сама наложить могу… Думаешь, мы из-за чего с утра лаемся? Из-за этого самого.

– Не дается?

– Попробовала бы - Настена невесело усмехнулась.
– Мала еще мне противиться! Но нельзя с нами против воли - силу можем потерять, а у нее силы будет, как подрастет, побольше, чем у меня, а может, побольше, чем и у Нинеи. Шестое поколение выращиваем, жалко такую работу испортить.