Оттепель
Шрифт:
Трифонов сказал жене: «Демина скоро уберут, увидишь». «А что, он не справляется?» — спросила Маруся. Захар Иванович рассердился — Маруся не понимает простых вещей. «Я здесь, кажется, одиннадцать лет, мог бы это учесть. А ему обязательно надо все перевернуть. Не тот стиль работы…»
Это было в ноябре. А теперь Трифонов все чаще и чаще стал задумываться. Кто знает, может быть, уберут меня? Понять ничего невозможно… Ушаков говорил: так и так. Если сразу не отвечал, значит, решил позвонить в Москву. А Демин намекает: «Ты заведующий отделом. Тебе доверили. Можешь такие вопросы сам решать…» А отвечать кто будет? Трифонов. Да и одернуть Демин не умеет. Естественно, что люди распустились. Сегодня Никитин прорвался ко мне, кричит: «У меня сын набрал двадцать два очка, его не приняли, а у дочки Хитрова семнадцать, и ее приняли. Я этого не оставлю…» Порядка меньше, вот что!
Трифонов не был ни жаден, ни честолюбив. Жена его обычно ходила в том же сиреневом плиссированном платье. Домработницы у них не было. Книг Захар Иванович не читал, в театре бывал очень редко и, позевывая в ложе, тихонько спрашивал жену: «Как по-твоему, скоро кончится?» Вечерами он сидел у себя и работал.
Будучи по природе скорее добродушным, он готов был пожалеть человека, которого несправедливо сняли с работы, или молодоженов, два года ожидающих комнату, но, жалея их, он в то же время сердился: почему они обращаются ко мне? Есть местком, есть жилотдел… Неустроенные судьбы людей казались ему рытвинами на хорошо проложенной дороге. Нельзя уделять столько внимания частным случаям, это идет в ущерб общественным интересам.
Жизнь была для него непрерывным потоком кампаний, причем одна вытесняла другую. Несколько лет назад он был озабочен озеленением заводского поселка. Потом он занялся фабрикой готового платья: пиджаки у них некрасивые, надо бы плечи пошире, и когда ему сказали, что в поселке козы объели молодые тополя, он удивленно посмотрел: «Ну, и что?..»
Прошлой весной он требовал от Голованова, чтобы тот отпустил людей в колхозы, ведь Ушаков занят именно этим. Недавно Обухов сказал: «У нас семь человек просятся в колхозы». Захар Иванович не ответил — голова его была занята другим, он спросил: «Как в сборочном? Нужно нажать, а то они всегда подводят…»
Теперь он говорил о борьбе с отставанием, о внедрении новых методов. Он почти ежедневно бывал на заводе, волновался: ведь такую кампанию развернули! Положение, конечно, неплохое, достаточно посмотреть на цифры: 104,7… Но не чувствуется нарастания. Голованов — знающий человек, все с ним ладят, а все-таки нет у него хватки Журавлева. Егоров постарел, сдал… Идет кампания за внедрение новых методов, нужно будет отчитываться, а с чем выйдет завод?..
Он умел забывать о своих личных антипатиях и хотя считал Соколовского путаником, даже склочником, узнав об его проекте, подумал: кто знает, может быть, человек предлагает нечто дельное? Потом он прочитал записку Сафонова и разочарованно, но в то же время с некоторым удовлетворением усмехнулся: ясно, ничего другого от Соколовского нельзя ждать — любит пускать пыль в глаза. Решил разыграть государственного человека. Как будто нет центра… Почему Голованов обязан думать о заказчиках? Там свой директор, свой горком. Пусть они и думают… А у нашего завода другой профиль.
Когда же Сафонов сказал, что проект Соколовского связан с некоторым снижением производительности, и привел цифры, Трифонов рассердился: значит, и заказчики не обрадуются! Сплошное очковтирательство!.. Он не доверял словам, но цифры были для него непогрешимыми.
После того как Трифонову рассказали, что Соколовский ушел с производственного совещания и ведет себя вызывающе, он сказал Обухову: «Кажется, без дисциплинарного взыскания вы не обойдетесь».
Сегодня партбюро… Соколовскому предоставят возможность образумиться. А не захочет, пусть пеняет на себя.
Пообедав, он развернул газету, но читать не мог — нервничал: два часа уже заседают… Обухов обещал сразу позвонить. Наверно, Соколовский юлит, пытается затянуть…
Наконец Обухов позвонил: вынесли выговор, против голосовали только Савченко и Андреев. Трифонов подумал: Андреев работает хорошо, но в голове у него путаница. Зазнался…
Успокоившись, Захар Иванович стал читать газету. «В Петровском районе плохо подготовились к весеннему севу…» Он усмехнулся. Представляю себе, как выглядит сейчас Харитонов!.. «Стекольный завод к Первому мая полностью освоит проектную мощность…» В общем это была моя идея — выдвинуть Петриченко…
«Семья и школа». Никогда я не думал, что Мерзлякова может написать целый подвал. И хорошо написала… Кажется, Петьку Маруся запустила…
У Трифонова был сын, живой, шаловливый мальчик. Отец ласково на него поглядывал, но в воспитание Пети не вмешивался — считал, что это дело матери, у него и так хватит забот. Когда мальчик прошлой осенью заболел, Захар Иванович испугался, просидел у его кровати всю ночь. Утром пришел врач, сказал: «Корь». Трифонов вспомнил, что у него когда-то была корь, и успокоился, даже накричал на Марусю, когда она заговорила о каких-то осложнениях.
Он отложил газету.
— Маруся, у Пети есть двойки? Что значит «случайная»? Случайного ничего не бывает. У мальчика должно быть чувство ответственности. Я давно думал, что нужно его подтянуть.
Он позвал сына. Петя, потупив озорные глаза, на один лад отвечал:
— Подтянусь. Я тебе обещаю — обязательно подтянусь.
Когда Петя наконец-то ушел спать, Захар Иванович сказал жене:
— Что ни говори, иногда полезно и припугнуть. Да, я забыл тебе рассказать, что Соколовскому вынесли выговор. Я давно говорил, что без этого они не обойдутся. Плохо, что все на мне…
Маруся посмотрела на одутловатое, болезненно бледное лицо мужа и не выдержала:
— Ты бы отпуск взял. Горохов мне еще летом говорил, что необходимо санаторное лечение. На тебя поглядеть страшно…
Трифонов покачал головой.
— А на кого я все оставлю? На Демина? Не волнуйся, я еще продержусь… Хорошо, что Соколовского одернули, у меня как гора с плеч, лучше всякого лечения…
3
Луч солнца давно пробился сквозь шторы. Он метался по потолку, потом слетел вниз, повертелся на ночном столике и наконец разбудил Лену. Она отодвинула штору и улыбнулась. Как будто и не было вчерашних слез. Все показалось ей простым и необычайным: весна, Митя, жизнь.
Прошлым летом, когда она ездила к матери, Антонина Павловна, посмеиваясь, говорила: «Тебя, Леночка, не узнать». Лена спрашивала: «Угомонилась?» — «Нет, характер у тебя мой — кипяток. А вот жизни прибавилось, из тебя счастье наружу лезет»…
Только теперь Лена поняла, что значит любовь: годы, проведенные с Журавлевым, казались ей далеким, ужасным наваждением. Проснувшаяся страсть, нерастраченная нежность, изумление, которое можно назвать девическим, полнота чувств тридцатилетней женщины — все это досталось Коротееву. Он раз сказал ей, счастливый и задумчивый, когда она полудремала рядом с ним: «Зимой разве можно себе представить, что под снегом?..» Очнувшись, Лена обняла его: «А я уж не помню, как оттаяла».