Отзвук
Шрифт:
И таможенники орудуют быстро и ловко, мгновенно подставляя ручную кладь под всевидящее око рентгена. И тоже никаких вопросов, разговор ведется одними жестами: ладонь выворачивается в воздухе — значит: откройте сумку, ладонь встряхивает — значит: вытащите вещи, ладонь двигается к стойке — положите содержимое сюда. Глаза внимательно скользят по сумке, вещицам, взвешивают-определяют, нет ли чего потаенного и незаконного.
Потом полицейский, тоже ни слова не произнося, деловито ощупывает пассажиру спину, грудь, бедра, голени, даже щиколотки и, не обнаружив ничего опасного, пропускает к кабине с красной и зеленой лампой, и важно, чтоб не вспыхнул красный свет и не заверещал звонок, иначе придется вытаскивать из кармана монеты, ключи и вообще все металлическое, и доказать, что эти вещи абсолютно не опасны, и вновь придется пересекать кабину.
Один за другим артисты прошли эту процедуру. Вот уже и Аслан Георгиевич, который всегда замыкает очередь, пожал руку фрау Тишман, поблагодарил за помощь, попрощался с другими провожающими из общества «ФРГ — СССР». Секретарь советского посольства посмотрел на меня — я все еще медлил, — мол, в чем дело. У министра озабоченно нахмурились брови, он направился ко мне:
— Нет еще?
— Нет…
— А, может, она уже там? — показал Аслан Георгиевич на зал ожидания, отгороженный от всего помещения толстым стеклом.
Оттуда на меня смотрели сочувственные лица Алана, Казбека, Зифы и других артистов ансамбля. В ответ на жест Аслана Георгиевича Алан внимательно оглядел зал ожидания и помахал рукой, показывая, что Эльзы нет и там.
— Еще есть две-три минуты, — обнадежил меня министр и стал всматриваться в снующих по огромному помещению аэровокзала людей. Эльзы среди них не было…
Секретарь посольства поинтересовался:
— А она точно этим рейсом летит?
— Я видел билеты, — помедлив, ответил я.
— А она… не могла передумать? — осторожно спросил дипломат.
Мне точно нож в грудь вонзили. Этого не может быть!
— Что вы! — поспешно сказал Аслан Георгиевич. — Просто женщины умудряются в последний момент что-то забыть.
— А, может, на дороге образовалась пробка, — исправил свою оплошность дипломат.
Большая стрелка на огромных часах, свисавших с потолка, дернулась еще на одно минутное деление. Я неотрывно смотрел на широкую входную дверь, при приближении человека открывающуюся автоматически, но показывалась фигура то мужчины, то незнакомой женщины. Эльзы все не было. По залу разнесся гулкий голос.
— Все. Последнее предупреждение, — сказал секретарь посольства. — Сейчас закроют дверь. Надо идти.
— Да, больше ждать нельзя, — развел руками Аслан Георгиевич.
Дипломат, заметив мое замешательство, встрепенулся:
— Дайте ее телефон. Я уточню, в чем дело…
— И как это раньше нам в голову не пришло? — огорчился Аслан Георгиевич. — Позвоните вон с того автомата. А мы пройдем в зал-накопитель и оттуда будем смотреть на вас.
Так, Олег?
Боясь, что дрожь в голосе выдаст меня с головой, я молча вытащил блокнот, написал телефон и вырвал лист. Секретарь посольства подхватил бумагу и поспешил к телефону-автомату, на бегу нащупывая в кармане монету.
Весь ансамбль, столпившись возле меня, наблюдал, как раз за разом дипломат набирал номер, выжидал, потом опять набирал и жадно вслушивался в трубку.
— Не отвечает, — догадался Алан. — Значит, она в дороге.
Казбек, снисходительно посмотрев на нас, изрек:
— Мы вот волнуемся, а она, может, давно уже в салоне самолета.
— Так посадки ж еще не было, — возразила Зифа.
— У богачей свои законы, — упрямо настаивал Казбек. — Что для них правила?
— Может, и так, — пробормотал Аслан Георгиевич.
В дверях «Боинга» нас встретила широкой улыбкой стюардесса. Я нетерпеливо бросил взгляд в салон самолета, и в глазах у меня потемнело: он был пуст. Я глазами отыскал четвертое место в девятом ряду и, сев на свое, не сводил взгляда с Эльзиного. Просторный салон быстро заполнялся. Третье место в девятом ряду занял высокий и худой немец в тирольской шапочке с пером, пятое и шестое места оккупировали две упитанные дамы. Четвертое место все еще ждало своей хозяйки…
Артисты ансамбля с нетерпением поглядывали на вход, ожидая появления Эльзы. Цепочка проходящих в салон пассажиров редела, и, наконец, вовсе иссякла. Все. Надежды больше не осталось…
Теперь ребята старались не смотреть в мою сторону. Я чувствовал, что побледнел и уставился глазами в потолок, дав себе слово, что больше не взгляну на незанятое место. Как-то я выгляжу в глазах артистов? Наверное, они думают, что Эльза подшутила надо мной. Эльза, Эльза, неужели я не разглядел тебя, и ты так зла? Неужели не понимаешь, в какое положение поставила меня? Если передумала, то почему не позвонила в отель, не предупредила? Я бы с утра не сиял, как медная пуговица! Представляю, каким болваном выглядел… Как же ты могла так поступить?..
Люк задраили. Самолет вздрогнул и медленно поплыл по бетонной дорожке на привязи у машины-малютки, которая рядом с огромным лайнером казалась еще меньше, чем была.
Кто-то тронул меня за плечо. Аслан Георгиевич.
— Ты вот что, парень… Не надо сгоряча делать какие-то выводы. Без причины она не могла не приехать. Сергей Сергеевич, ну, тот, из посольства, постарается уточнить… — и, помолчав, добавил: — Чует мое сердце, виноват этот гусь, как ты его назвал? Кофман?
К Аслану Георгиевичу поспешила стюардесса, настойчиво повторяя одну и ту же фразу, и, взяв под локоть, отвела назад, к его месту.
«Боинг» разбежался по длинной, сверкающей под солнцем бетонированной полосе и оторвался от земли. Через минуту он врезался в океанскую ширь облаков и, разрывая их, цепляя крыльями белоснежные лоскутки, взял курс на Москву…
Удушливо вязкая, белесая муть курилась за иллюминатором, обволакивая охваченный мелкой дрожью лайнер. В глухом, надсадном рокоте работающего на пределе реактивного двигателя слышалась скрытая угроза… В сердце вползло отчаяние, пугая и лишая воли. Я чувствовал себя жалкой песчинкой, совершенно беззащитной в жестоком мире, где нет места счастью, где судьбами людей играют невидимые и таинственные силы, часто в угоду призрачным идеям и амбициозным устремлениям.