Овердрайв
Шрифт:
Вот моя Итака, в ней подъезд, железная дверь, за ней – вторая, деревянная, с маленькими застеклёнными оконцами. Одно выбито.
134. Окно
Сам же выбил два года назад, в первую зиму после армии. Мама лежала в больнице, я навещал её после работы, а однажды вечером пригласил тебя в гости. И ты пришла в можжевеловом своём платьице, в блестящих своих чулках, с персиковыми своими щеками. Принесла флешку с фото подземной стоянки, где беспорядочные рисунки на стенах и колоннах с определённого угла зрения складываются в цельный узор. Включили «Стиляг» Тодоровского. Не успел Гармаш допеть «Человека и Кошку», как я попытался тебя поцеловать, однако тебе эта затея не понравилась.
Я просил тебя остаться, а ты просила меня вызвать такси. Я вызвал, проводил тебя до него, в подъезд возвратился и с размаху саданул кулаком по стеклу в двери. Осколки зазвенели на весь подъезд, но никто из соседей не вышел. Я удивился, что совсем не больно, подумал, что ни хуя себе я Росомаха, и зачем вообще в кино на руку полотенце наматывают, прежде чем вытворять такое. Но тут кисть словно бы запылала, и поверхность её кожи покрылась алыми точками, которые быстро выросли в капли, а затем в струйки крови. Порезы стремительно набухали, боль предлагала закричать. Я поднялся домой, сел на кухне и долго смотрел на капающую на линолеум кровь. В комнатном свете в порезах заблестели осколки. В них я видел, как ты едешь по тёмному заснеженному городу в дынно-жёлтом своём такси, в можжевеловом своём платьице, с азовски-лазурными своими глазами – видел и безмолвно предпочитал, чтобы ты была здесь, рядом.
Наконец я пошёл в ванную и ополоснул руку холодной водой. Осколки достал пинцетом, обработал ранения йодом, руку облёк в бинты.
С тех пор минуло два года, а новое стекло так и не вставили – во имя памяти о нас с тобой. Когда-нибудь здесь будет мемориальный витраж с аллегорическим изображением того момента, где я сажаю тебя в такси.
133. Магда
Для мамы приезд мой был неожиданностью. Узнав, что мы с Полиной расстались, она вроде бы особо не удивилась и сказала только:
– Теперь ясно, почему Света трубку не берёт.
Я пил с Животным. Оказалось, что он теперь поэт. Глубокой ночью мы очутились в сауне на окраине города. Рядом с Пашей я всегда чувствую себя наивным ребёнком. Допустим, прихожу в сауну с мыслью о том, что мы там будем париться. А Животное с порога говорит хозяйке:
– Зови невест!
Та оглушительно свистит, в помещение врываются семь развязных девиц и выстраиваются перед нами в шеренгу. Видя мой растерянный взгляд, Животное говорит:
– Это тебе. Не я же ушёл от женщины своей мечты.
Вот стыдоба – я хоть и пьян до совиного уханья, но готов сквозь брёвна провалиться. Ничего не попишешь, выбираю ногастую брюнетку с глазами Эми Ли. Остальные разбегаются.
– Как тебя зовут?
– Магда.
– Ох.
– Ступай в душик, – говорит Магда, протягивая мне полотенце. – Буду ждать наверху.
– Хозяйка! – кричит Животное. – Шесть пива и каких-нибудь закусок!
Приняв душ, заворачиваюсь в полотенце и поднимаюсь в предбанник. Там сидят и пьют пиво Животное и Даня Овчар, основатель группы Немезида. Теперь он в ней не играет, уступив бразды правления чёрному рыцарю Демьяну Колдунову. Овчар одевается, как футбольный болельщик, а пьёт, как стратопедарх. Как-то раз Овчар притворился геем, чтобы впутать двух гопников в драку, и до полусмерти избил обоих, при этом распевая ‘Come On Baby Light My Fire’. Никто не осмелился мешать.
– Здрав будь, поребрик!
– Шалом, православный!
Скрипнув, открывается дверь комнаты отдыха. На пороге Магда в бирюзовом неглиже.
– Ты идёшь?
– Да, я только…
– Иди-иди, – говорит Животное. – Мы никуда не денемся.
Захожу с Магдой в комнату, обитую берёзовым шпоном, где устало трепещет ночник, она закрывает дверь, усаживает меня на кровать и махом обнажает красивое измученное тело. Хорошо Животному: он обаятельный, он проституткам стихи читает, они с ним смеются. А я что?
– Так и будешь сидеть? – спрашивает Магда. – Или снимешь полотенце?
Обнажившись, замечаю в руке Магды презерватив. Она встаёт передо мной на колени, распаковывает кондом, берёт его в губы и ловко надевает на мой невольно крепнущий ствол.
– Как ты хочешь? – спрашивает Магда.
– Не знаю… Сядь на меня сверху.
– Я сверху не сажусь.
– Тогда позови управляющего.
– Что?!
– Просто шучу. Иди сюда.
Магда наконец-то впервые искренне улыбается и ложится рядом. Взбираюсь на неё. Под белой простынкой шуршит жёсткая клеёнка. Античная Магдина задница на ура резонирует с моим пьяным естеством. Жёсткие толчки. Тихий стон. Боже, ну почему это так хорошо?..
Дверь комнаты отворяется, раздаётся голос Дани Овчара:
– Серёжа! Не выйдешь на минуту?
Не прерываясь, спрашиваю:
– Что-то срочное, да?
– Да. Паша бурагозит. Я сейчас начну его убивать.
– Тю, – еле слышно произносит Магда между фрикциями.
– Ладно, – говорю, – сейчас приду.
Овчар закрывает дверь. Я сгребаю в охапку Магдины волосы, прикладываю её щекой к шершавой стене и ускоряю темп. Свободной рукой хлещу Магду по заднице, она постанывает, вскрикивает и ухает – теперь уже не притворно. Не умаляя скорость, принимаюсь рукой терзать Магде клитор, пока она не кончает. Пока её тело сотрясает оргазм, валю её на спину, избавляюсь от кондома и эякулирую на лицо.
– Эй!.. – только и произносит она.
– Эге-гей, – отвечаю. – Сверху она не садится, блядь. Ни стыда ни совести.
Заворачиваюсь в полотенце и иду на выход.
– Ты – козёл! – кричит мне вслед Магда.
– Скажешь, тебе не понравилось?
– Пошёл ты!
– Так я и думал.
В предбаннике Животное и Овчар ходят по кругу, размахивая закрытыми пивными банками, словно палицами.
– Ты охуел так базарить!
– Да пошёл ты на хуй весь!
– Что стряслось? – спрашиваю.
– Он охуел! – восклицает Животное.
– Э, ты ебанутый что ли, базаришь? – возмущается Овчар.
– Тюлень, блядь, ёбаный, мразь, хуй нюхай!
– Да на хую я королева!
– Что, блядь? – переспрашиваю я. – Ты сказал: «На хую я королева»?
Парни начинают смеяться.
– Так из-за чего сыр-бор?
– Да говорю же, опизденел.
– Ты же говорил, что он охуел.
– Да мне похуй, ебать!
– Джентльмены, я не понимаю! Дайте конкретики или уходим.
Все помолчали. Конкретика не приходила, так что пришлось уйти нам.