Овраги
Шрифт:
Дома я целых полдня до самой ночи не отхожу от пианино, одолевая аккорд за аккордом, и вот они уже не кажутся мне безобразными пауками, а музыка из-под моих пальцев выходит бойкая, решительная и почти без фальши.
– Солдат! – усмехается папа, наблюдая за моими сражениями с клавиатурой.
Через день я натыкаюсь на Володьку в крохотном предбаннике музыкалки. Под мышкой у него – пакет с нотами, под ногами – мешок с уличной обувью, на ногах – сменка: новенькие кроссовки, синие с белым. В них бы на футбольное поле, а не за пианино.
– У неё сегодня всё задерживается, – говорит Володька, кивая в сторону класса Юлии Леонидовны. – Там ещё предыдущие репетируют, потом должны мы с тобой.
Это, пожалуй, первый раз, когда Володька со мной говорит. Обычно он даже не здоровается, а если и здоровается, то как-то мимоходом. Я смотрю на него лишь со стороны: как он садится на низкую скамейку, очевидно, заимствованную из какого-нибудь спортзала, снимает кроссовки, надевает ботинки, застёгивает куртку, берёт под мышку пакет с нотами и уходит. Обычно уроки у него – до меня, и я, садясь после него за то же самое пианино, чувствую кончиками пальцев: я хуже, слабее, до чёртиков боюсь аккордов и басовых ключей, и пальцы мои меня не слушаются.
– Тебе мама тоже гимнастёрку шьёт? – спрашиваю я Володьку, поражаясь собственной смелости.
– А то! – усмехается он. – Только и заставляет мерить, как будто я в армию ухожу…
После этого мы разговариваем битых полчаса: о мамах, басовых ключах и собаках, которых оба хотим завести и которых ни в какую ни хотят заводить наши родители, о кроссовках и футболе, которым Володька тоже занимается, и сегодня, видимо придётся пропустить тренировку, и даже о мотоциклах и танках, хотя в последнем я не смыслю ровным счётом ничего. А должен ведь, мне полагается, я же… солдат. Я говорю и не верю самому себе: этот улыбчивый кареглазый пацан с крепкими плечами не так уж мной пренебрегает. Значит, я тоже могу быть таким, как он, могу точно так же брать пакет под мышку, шутя одолевать заковыристые ноты.
9 мая мы садимся рядом за рояль и играем военный марш. Нажимая на клавиши, я краем глаза смотрю на Володькины руки, как делал во время каждой репетиции: ровные тонкие пальцы, крепкие запястья, манжеты гимнастёрки. Штаны у нас тоже почти одинаковые, цвета хаки, и у меня между ног зреет бугор… После финального аккорда ветераны в первом ряду хлопают нам, отчего ордена у них позвякивают, словно монеты, а у одной бабушки я замечаю слёзы в уголках глаз. Юлия Леонидовна тоже хлопает, стоя где-то у стены в глубине зала, хлопает и улыбается. А за окном распускается сирень.
Уже в раздевалке, в общей суете, упустив из вида Володьку, я слышу, как шепчутся какие-то тётки:
– Замечательные мальчики! Так играли в четыре руки – я аж прослезилась…
– Мне очень уж понравился тот, который покоренастее…
– Солнцев? Вот такой пацан – светлая голова! Умный, заботливый, ещё и в футбол гоняет. Только вот отец у него пьёт…
Слушая, я всё никак не решаюсь поднять голову, а когда поднимаю, шепчущиеся тётки уже растворяются в выходящей из зала толпе. Бугор в моих штанах цвета хаки разрастается до неприличных размеров. Я ищу Володьку и всё никак не нахожу, а потом, наконец, замечаю в окно предбанника: он проходит мимо куста сирени, с нотным пакетом под мышкой, а рядом, обнимая за плечо, шагает какой-то мужик, такой же улыбающийся и коренастый.
Жили мы в разных концах посёлка, разделённых длинным картофельным полем. Там, за полем, были "новые дома", и пацанва была своя. Наши иногда ходили туда на стрелки, но, конечно, без меня. Я с ужасом представлял себя дерущимся. Проще было клавиши одолеть… Тем же летом Володька переехал в город. Об этом я узнал от кого-то из взрослых – уже не помню, от кого. А город – он такой: там хоть сто лет кого-то ищи – не найдёшь. Зато мне, наконец, позволили завести пса, и я даже хотел назвать его Вольдемар, но потом раздумал.
Я переехал в город гораздо позже, когда поступил в институт. Музыкант из меня так и не получился, поэтому я выбрал специальность с наибанальнейшим названием "экономика", заселился в общагу недалеко от Окского съезда и по вечерам спускался к Оке в компании сокурсников и собутыльников. Весна, как это ни удивительно, здесь была такая же, как в посёлке: с запахом пыли и бежевым песком вдоль бордюров. Впрочем, нет: с реки несло тиной и мазутом от барж. В один из вечеров на набережной, утыканной кривыми бетонными плитами и усыпанной битым бутылочным стеклом (с собутыльниками мы ходили именно туда) появилась светловолосая девушка, которая вела под руку запинающегося парня. Тот принял явно больше, чем обычно позволяли себе мы.
– Куда ты опять меня тащишь, а? – заорал он на всю ивановскую.
– Да не ори ты, домой пошли. Тоже мне, "светлая голова"!
Он был коренаст и щетинист. Такое ощущение, что борода начала у него расти ещё лет сто назад, и если бы он не брился, то, наверное, оброс бы, как Старик Хоттабыч. Глаза карие, а руки – крепкие, и пальцы – ровные и тонкие. Вскинув голову, Володька посмотрел на меня, но, конечно, не узнал. Девушка снова схватила его за руку и потащила, словно локомотив. Он что-то проворчал, а потом вдруг начал насвистывать "Подмосковные вечера". И при этом всё время попадал в правильную ноту.
Юх
1
Когда бабушка говорит "юх", младшее поколение начинает лыбиться и перемигиваться. Она, конечно, понимает, почему, но демонстративно этого не замечает.
– Никитка, на юх поедешь, в море далеко не заплывай! И не ныряй больно-то!
– А зачем тогда ехать? – басит Никитка, сплёвывая кожуру от семечек. Чего-чего, а их в местном сельмаге завались.
– На солнышке полежи, позахорай…
– "Позахорать" я и здесь могу, – плюётся Никитка.
Гарик наблюдает за двоюродным братом с нижней ступеньки крыльца. Никитка сидит выше всех. Рядом с ним, тоже лузгая семечки, примостилась Светка. Это дальняя родня с дедушкиной стороны. Так что вроде и родственница, а вроде и нет. Бабушка королевой восседает в центре крыльца. Она здесь вообще – центр всего, главная "шестерёнка", "мотор" и "вечный двигатель". Справа от неё – мама, средняя дочь, слева – младшая, тётя Люба. Старшая тётя Ира, Никиткина мама, – в городе. На днях должна приехать и увезти Никитку на юх. На коленях у тёти Любы – годовалый Колька. Ему семечек не дают, хотя он норовит их схватить. Справа от мамы – пятилетняя Гарикова сестра Криска. На крыльце не хватает деда, папы, тёти Тони, Светкиной мамы, и бабы Нины. Она деду вроде бы троюродная сестра, а Светке – бабушка. Все они как-то летом помещаются в этом доме – не то чтобы маленьком, но и не слишком большом. Гарик спит за печкой на раскладушке, и заснуть бывает не так-то просто, потому что с другой стороны от печки храпит дед. Это Никитке хорошо – он там один, на терраске. Он почти что взрослый, ему скоро шестнадцать.