Ожерелье голубки
Шрифт:
Вот часть одного из этих стихотворений:
Что до этого юноши, то пришло время позора его, и был он сокрыт, но сорван с него покров.Всегда он смеялся, дивясь людям любви, а ныне всякий глупец над ним смеется.Отстань! Не упрекай того, кто влюблен безумно и увлекся и думает, что позор в вере любви — благочестие.Целый век был он благочестивым и ревностным и считал в благочестии своем, что все мужи благочестивы.Ходил с книгою он и с чернильницей, с ними не расставаясь, к знатокам преданий спешил он, куда бы ни шел.Но сменял он коричневые перья на пальцы юноши, как будто бы созданные и вылитые из серебра.О ты, хулящий меня по неразумию за это, уменьши упреки — увидишь, что в день встречи не столкнутся из-за этого два лба.Дай мне пить из колодца, которого я ищу; отстань от меня! Это так, и не нужно мне прудов.Если откажешься ты от любви, — и любовь от тебя откажется, и если оставишь ее когда-нибудь, то любовь тебя уже оставила.И только тогда развяжешь ты узел разрыва, когда развяжешь плащ и шнурок на поясе.Утверждается власть султана лишь тогда, когда вступают на дороги гонцы, им посланные,И ничем, кроме долгого вытирания, не снять ржавчины, что покрывает железо, когда его отлили.А упомянутый человек из друзей наших прекрасно изучил чтение Корана и составил превосходное сокращение книги аль-Анбари «Об остановках и вступлениях» [135], которое восхищало чтецов, его видевших. Он был прилежен в изучении преданий и записывании их, его разум более всего был направлен к чтению того, что слышал он от старейших знатоков преданий, и он усердно и ревностно переписывал Коран. Когда же постигло его это бедствие с каким-то юношей, оставил он то, что его занимало, и продал большую часть своих книг, и переменился полнейшей переменой — у Аллаха ищем защиты от пребывания без помощи!
Я сказал о нем стихотворение, следующее за тем, часть которого я привел в начале его истории, но потом я бросил эти стихи.
Говорил Абу-ль-Хусейн Ахмад ибн Яхья ибн Исхак ар-Рувейди в «Книге о слове и исправлении», что Ибра-хим ибн Сайяр ан-Наззам, глава мутазилитов, при своем высоком разряде в диалектике и своем владении и обладании знанием, старался получить запрещенное Аллахом от одного христианского юноши, которого он полюбил, составив для него книгу о преимуществе троичности божества перед единобожием. О помощь! Защити нас, господи, от проникновения сатаны и наступления беспомощности!
И бывает, что увеличивается бедствие, и становится бешеной страсть, и делается легко совершать дурное, и уменьшается вера до того, что согласен человек, чтобы достигнуть желаемого, на мерзости и постыдные поступки. Подобное этому поразило Убейдаллаха ибн Яхью аль-Азди, по прозванию Ибн аль-Джазири. Он был согласен пренебречь своим домом и сделать доступным заповедное и слышать намеки о своих женах — так хотелось ему получить желаемое от одного юноши, к которому он привязался, — к Аллаху прибегаем для защиты от заблуждения и просим его покровительства, чтобы сделал он прекрасными следы нашей жизни и приятными рассказы о нас.
И стал этот бедняга предметом россказней, из-за которых наполнялись людьми собрания и слагались о них стихи. Такого человека и называют, арабы «ад-дайюс» (сводник); это слово образовано от «тадьис», то есть «покорность», — а нет покорности большей, чем покорность того, кто уступает в этом деле своей душе. Отсюда и выражение — «верблюд покоренный», то есть послушный.
Клянусь жизнью, ревность находят у животных, и они так сотворены; как же не быть ревности у нас, когда ее утвердил для нас божественный закон, а дальше этого попасть уже некуда? Я знал упомянутого человека сокрытым от хулы, пока не покорил его дьявол — у Аллаха ищем защиты от беспомощности! — и о нем говорит Иса ибн Мухаммад ибн Мухаммад аль-Хаулани:
О ты, что сделал срамоту благородных жен своих сетями, чтобы ловить детенышей газелей, -Я думаю, сети иногда разрываются, и достанется тебе лишь унижение и потеря.А я еще скажу:
Сделал доступной Абу Мерван срамоту своих женщин, чтобы достигнуть того, что он любит, от бесподобного газеленка.И стал я бранить его, сводника, за мерзость его поступка, и ответил он мне словами внимательного и стойкого:— Я достиг желаемого, но бранили меня мои родичи за то, что достиг я этого один.Я говорю еще:
Я видел у аль-Джазири в том, что он делает, мало рассудительности, много неразумия.Он продает честь за честь и покупает — вот, клянусь счастьем твоим, дела сомнительные!Он берет «мим», отдавая «ха» [136] , — разве же таков должен быть человек совершенный?И меняет он землю, питающую растения, на землю, ' окруженную шипами боярышника.Обманулся в торговле своей тот, кто продает дуновение ветров за течение вод.И слышал я в соборной мечети, что взывал он к Аллаху о защите от покровительства Аллаха, как взывают к нему о защите от беспомощности.
Вот нечто похожее на это. Я помню, что был я в собрании, где находились наши друзья, у одного из зажиточных обитателей нашего города, и увидел, что между кем-то из присутствующих и одной из жен хозяина собрания, тоже бывшей тут, происходят дела, для меня подозрительные, и подмигивания, мне отвратительные, и что время от времени они уединяются. А хозяин собрания словно отсутствовал или спал. И я стал будить его намеками, но он не пробуждался, и шевелить его ясными словами, но он не шевелился, и тогда начал я ему повторять одно древнее двустишие, надеясь, что, может быть, он поймет. Вот оно:
Поистине, друзья его, что вчера здесь были, пришли для блуда, а не для пения.Они сделали свое дело, а ты — осел, нагруженный глупостью и неразумием.И я много раз произносил эти стихи, так что, наконец, хозяин собрания сказал мне: — Ты наскучил нам, заставляя их слушать. Сделай милость, оставь их или скажи другие. — И я перестал, и не знал я, — не замечает он или притворяется не замечающим, и не помню я, чтобы я потом возвращался в это собрание.
Я сказал об этом человеке поэму, где есть такие стихи:
Ты, несомненно, лучший из людей по мыслям, убеждению, намерениям и помыслам.Пробудись же! Некоторые из тех, кто сидел вчера с нами, совершают дело великое.Не всякий поклон — знай это — молитва, — нет, и не всякий, у кого глаза, — зрячий.Рассказывал мне Салаб ибн Муса аль-Калазани: — Говорил мне Сулейман ибн Ахмад, поэт: — Вот что рассказывала мне одна женщина, по имени Хинд, которую я видел на Востоке (а она совершила пять паломничеств и была из ревностных богомолиц). Она говорила мне, — рассказывал Сулейман: — О сын моего брата, не думай хорошо ни о какой женщине! Я расскажу тебе про себя нечто такое, что знает Аллах, великий и славный! Я ехала по морю, возвращаясь из паломничества (а я уже отказалась от земной жизни), и была я пятой из пяти женщин, которые все совершили паломничество, и мы ехали по Красному морю. А среди матросов на корабле был один человек, сухощавый, по виду высокий ростом, широкоплечий и хорошо сложенный, и увидела я в первую ночь, что подошел он к одной из моих товарок. И затем он подходил ко всем женщинам в следующие ночи, и не осталось ему никого, кроме нее (она разумела самое себя), — и вот, — говорила она, — я сказала себе: — Я обязательно тебе отомщу! — И я взяла бритву и зажала ее в руке, и матрос пришел ночью, как обычно, и когда он сделал то же, что делал во все ночи, я уронила на него бритву. И он испугался и встал, чтобы уйти, и мне сделалось его жалко, — говорила женщина, — и я сказала ему, схватив его: — Не двигайся, пока я не возьму с тебя мою долю! — И он удовлетворил свое желание, — говорила старуха, — и попросил у Аллаха прощения.