Чтение онлайн

Толстяк внимательно оглядел меня поверх очков, которые с трудом держались на кончике его круглого носика, и без тени сомнения сказал:

– А-а-а... Это вы утром звонили...

Я беззвучно открыла рот, но из него так ничего и не вылетело.

– Нет здесь никакого Феликса, – вынужден был сказать мужчина в волке и, похоже, испугавшись моего лица, посторонился. – Можете сами проверить... если хотите...

Я хотела. Я должна была убедиться... В чем? В том, что схожу с ума? Или в том, что Феликс фантастическим образом водит меня за нос? Но зачем?

Войдя в квартиру, я с ужасом огляделась по сторонам. Обои в коридоре были другими. И не новыми, которые за две прошедшие недели можно было переклеить. Они были потертыми, замасленными, кое-где отставали от стены, а около двери в комнату прямо поверх замысловатого обойного цветка зеленым фломастером была нарисована кособокая полосатая кошка. Увидев, что я не могу отвести взгляда от рисунка, мужчина солидно откашлялся и сказал:

– Это... видите ли... внук нарисовал... Бориска... Я не стал ругать – кошка хорошая, полосатая, как в жизни. Не находите?

Я кивнула. Пусть думает, что хорошая.

В комнате стоял кислый дух запущенного жилища. Обои, как и в коридоре, были старыми, выцветшими от времени и кое-где испещренными кошками, похожими на ту первую, зеленую. Видимо, кошки были любимыми животными начинающего анималиста Бориски. Что ж, я знаю вполне взрослых художников, которые ничего, кроме кошек, не рисуют. Эдакие котоманы... кошкожисты...

– Ну! – потерял терпение дед юного котомана. – Сами видите, нет тут никакого Феликса!

Феликса не было. Не было ничего, что могло бы хоть как-то быть с ним связано. Вместо дивана, на котором мы с ним обнимались, у стены стояла узкая односпальная тахта, наскоро прикрытая бесцветным от старости гобеленовым покрывалом. В том углу, где у Феликса находился компьютерный уголок, дед Бориски пристроил на кухонную табуретку телевизор LG последней модели – единственную новую и более-менее стильную вещь в квартире.

Я стояла и кусала губы посреди холостяцкого жилища, отнюдь не Феликсова.

– Изволите проверить кухню с санузлом? – насмешливо спросил хозяин.

Я отрицательно покачала головой. Нет смысла. Произошло что-то странное, чему я не могла дать названия. Эта квартира, безусловно, та же самая, где я встречалась с Плещеевым. Во всяком случае, адрес я не перепутала. В чем же путаница? Или меня намеренно стараются запутать? Зачем? С какой целью? Чтобы выбить из-под ног почву, как у бедняги Наташи? Но тогда опять хочется спросить: зачем?

Когда Борискин дед закрыл за мной дверь, я уставилась на стену возле нее. Стена, в отличие от квартиры, была точь-в-точь такой же, как и две недели назад: грязно-желтой, размалеванной различными надписями и рисунками, много хуже Борискиных кошек. Самой выразительной была меловая ядовито-розовая надпись: «ГЕНКА КУНЯЕВ КАЗЕЛ». Да, гротескно выполненная именно такими огромными буквами и с козлом через «а». Эта надпись лезла мне в глаза каждый раз, когда я нажимала на кнопку звонка квартиры Феликса.

В состоянии сильнейшего недоумения я зашла в лифт и вынуждена была отметить, что и он ничуть не изменился: все такой же темный, с прилепленными к тусклому светильнику жжеными спичками.

По приезде домой первым делом я, естественно, направилась к Надежде Валентиновне в надежде получить от нее какие-нибудь разъяснения. Да, вот так: к Надежде в надежде. Сразу скажу: надежды не оправдались. Надежда так и не открыла мне дверь, несмотря на то, что я без устали давила на кнопку звонка минут пятнадцать. Может быть, она опять попала в больницу с гипертоническим кризом? Я готова была ухаживать за ней, как за родной матерью, если бы она объяснила происходящее. Очень не хотелось думать, что она больше не живет в нашем доме, как ее сыночек на улице Полярников.

Отлепив занемевший палец от кнопки звонка, я несколько раз согнула его и разогнула. Во-первых, это было на пользу пальцу, а во-вторых, мне хотелось хоть на миг оттянуть время, когда опять придется действовать. После четвертого сгибания палец больше не нуждался в дальнейшей гимнастике. Тяжело вздохнув, я вытащила из сумки мобильник и набрала номер сначала стационарного телефона матери Феликса, потом мобильного. Ни тот, ни другой так и не отозвались: ни голосом одинокой пенсионерки, ни щебетом юной пташки. Молчок.

В большой задумчивости я начала спускаться по лестнице вниз. Можно, конечно, съездить в ту больницу, где не так уж и давно отлеживалась Надежда Валентиновна. Но где гарантия, что ее отвезли в ту же самую больницу? И вообще: кто сказал, что ее вообще куда-то отвезли? Может быть, она просто больше не живет здесь. Может быть, через полчаса ее дверь все-таки откроет какая-нибудь старушка, которая будет утверждать, что живет здесь уже все двадцать лет, а на звонки не отзывалась, потому что именно в тот самый момент ходила в соседний «О’кей» за хлебом и плавлеными сырками.

Нет! Шалишь, старушка с плавлеными сырками! Уж я-то точно знаю, кто в нашем доме в какой квартире живет! Я сама здесь прописана уже лет пятнадцать! И потом, мимо нашего «золотого» крыльца не прошмыгнешь! Точно! Вот уж где все знают, так это на «золотом» крыльце!

Последние три лестничных пролета я проскакала вприпрыжку и так сильно стукнула дверью подъезда о стену, что все, сидящие на крыльце, вздрогнули и разом повернули ко мне свои головы.

– Тонечка, ты с ума сошла! – вскричала самая боевая из наших пенсионерок – Ольга Семеновна с четвертого этажа, та самая, что за глаза называет меня Тонькой-шлюхой. – Мы же совсем недавно новую дверь поставили! Если каждый будет так шандарахать...

– Ольга Семеновна, – перебила ее я. – Вы не знаете, не приезжала ли сегодня «Скорая» за Надеждой Валентиновной?

Боевая пенсионерка посмотрела на меня с недоуменным прищуром и спросила:

– Это какая ж такая Надежда Валентиновна?

– Ну... из 129-й квартиры!

– Которая над тобой, что ли?

– Ну да...

– Чёй-то я не знаю никакой Надежды Валентиновны... – сказала Ольга Семеновна и пожала плечами, обтянутыми молодежной сиреневой курточкой.

– Не знаете, значит? – Я саркастически улыбнулась. – Вы – и не знаете?! А кто ж тогда знает?!