Ожерелье из разбитых сердец
Шрифт:
Мать надо мной смеялась. И еще над двумя, как она их называла, нелепыми смертями. Я не мог ее видеть. Боялся придушить. Нечаянно, в порыве, потому что специально – не смог бы. Как выяснилось, я, такой огромный мужик, был слишком слаб и малодушен, чтобы отважиться на отчаянный поступок. А ведь смертей было не две! Не две! Четыре! В обеих женщинах уже жили мои дети! Мои!
После этой жутчайшей истории я окончательно отказался работать с матерью. Пусть пишет свои мерзейшие романы без моего участия. Должна уже набить руку-то. Все магазины завалены ее книгами. Нескончаемой рекой идут сериалы по ним. Один полнометражный фильм получил даже какую-то кинематографическую награду. Весьма престижную. Все те же СМИ хором требовали, чтобы Гюльчатай наконец показала личико. Мамаша уже почти собралась это сделать, но... В общем, испугалась, что без моего участия дело у нее не пойдет так резво. Я же в этот раз был тверже гранитной стены: никогда больше и ни за что!
Через свою подругу в риелторской фирме мать сняла на время квартиру в обычном блочном доме, из которой выехал жилец, а новый еще не успел вселиться. Рядом был расположен косметический салон. Мать планировала изучить быт женщин этого дома, нанести визит в соседний салон и слепить какую-нибудь косметологическую трагедию самостоятельно. Без меня. И надо же случиться такому, чтобы ее разразил гипертонический криз как раз тогда, когда они оказались в одном магазине вместе с Тоней... Волчицей...
Мы познакомились... Как я уже говорил, Тоня мне понравилась. И чем дальше, тем нравилась больше. Она не была похожа ни на одну из женщин, которых я знал ранее. Она любила меня – видел, но не делала никаких попыток затащить в загс или забеременеть обманным путем. Она интересно мыслила и была совершенно независима. Мне иногда даже хотелось, чтобы она принялась просить меня взять ее замуж. Я поломался бы для порядка и взял бы. И она попросила... Нет... Не так... Она спросила: «И ты возьмешь меня замуж?» Я ответил что-то вроде «возможно», хотя мне изо всех сил хотелось крикнуть: «Да-а-а-!»
Что меня сдерживало? Мать... Она уже начала писать новый роман обо мне и Тоне. Я просил... нет... умолял ее не делать этого. Я говорил, что всерьез полюбил эту женщину и собираюсь жениться.
– Пока не напишу, не женишься! – отвечала она.
– Ты, мать, не хочешь счастья собственному сыну? – зачем-то спросил я, хотя понимал, что наши отношения уже давно нельзя назвать родственными, кровными. Мы были всего лишь партнерами по бизнесу. Виртуальная литературная деятельность вполне заменила матери меня.
– Хочу, – ответила она, но я видел: ей все равно. – Но сначала я допишу роман, потом дам интервью прессе, а уж после... В общем, то, что я делаю сейчас, – моя лебединая песнь! После я уже больше не буду писать.
– А что же ты станешь делать?
– Уеду за границу. У меня уже достаточно денег.
– И кто же тебя там ждет?
Мать опять дьявольски расхохоталась:
– Издатели, мой милый! Из-да-те-ли!
– А если без меня не пойдет? – саркастически спросил я.
– А я и не собираюсь там писать! Я собираюсь там жить! Я столько уже наваяла – переиздавать им – не переиздать!
– Чем же тебя не устраивает жизнь здесь? В России? Ты же на вершине успеха!
– А мне не нравится, например, что рядом с моим стильным домом стоят жалкие хибары дачников, крытые толем и всякой дерюгой. И ведь ничем их отсюда не вышибешь! Прямо вросли в землю, плебеи!
Я остолбенел и все-таки спросил после непродолжительного молчания:
– Мать... ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? Давно ли ты сама из грязи да в князи?
– Это не имеет значения, давно или нет! Я много работала и устроила себе такую жизнь, о какой всегда мечтала. Никто не мешает и им поднапрячься! Вместо того чтобы корячиться на своих жалких сотках, делали бы бизнес!
Не буду пересказывать этот бессмысленный разговор до конца. В тот момент меня гораздо больше занимал совсем другой вопрос. Мне важно было уговорить мать не писать роман об Антонине.
– Ты мне не указ, – заявила она.
– Но я... люблю ее... – Тогда я впервые произнес это слово, и как же мне сладко стало от него... и невыразимо больно. Да... вот так: сладость и боль в одном флаконе...
– Как полюбил, так и разлюбишь!
– Не собираюсь этого делать! – крикнул я, потому что уже хотел, чтобы эта сладкая боль была со мной всегда.
– Соберешься! – Она так отвратительно хихикнула, что мне показалось, что моя родительница несколько повредилась в уме. – Я должна закончить роман!
Почему-то я вдруг успокоился. Пусть себе заканчивает на здоровье. Мне-то что! Я женюсь на Тоне, а мать пусть напишет первый роман со счастливым финалом. Может, понравится, и она перейдет к новому, еще не разработанному ею жизненному пласту.
Но она не хотела разрабатывать ничего нового. Она хотела писать в том же духе, а потому заявила, что в ее планах задурить Антонине голову очень красивым молодым человеком, чтобы, значит, женщина передо мной провинилась.
– У тебя ничего не выйдет, – уверенно сказал я. – Тоня меня тоже любит.
– Верю! Ты научился внушать женщинам что-то такое... В общем, я все продумала. Я съезжаю из дома Антонины, ты тоже переселяешься в Завидово. Тоню мы, как сейчас говорят, разводим по полной, потом подсылаем молодого красавчика, и ты увидишь...
– Что?
– Как что? Что она за милую душу ляжет с ним в постель, несмотря на всю свою любовь к тебе!
– А что ты подразумеваешь под словами «разведем ее по полной»?
Мать рассказала мне, какие задумала мистические сцены с нашим исчезновением из Питера. Я крикнул:
– Ни за что!!! Она не дура! Она поймет, что ее именно разводят, а потому... даже если и пойдет на связь с молодым, то – назло! Идиотский план! Не вздумай претворять его в жизнь!
– А я уже начала, – ответила она. – Пока ты тут у меня сидишь, твою временную квартирку уже переделывают в пристанище одного... ну... скажем, пенсионера... Мне очень интересно будет посмотреть, как твоя Тонечка все это воспримет!