Ожидание
Шрифт:
И тётя Фаня, вздохнув возмущенно, стала что-то доказывать Ленусе. А Ника, кое-как переступая ногами, дошла до софы, и, опустившись на неё, зарылась лицом в подушку и слёзы потоком хлынули из её глаз. Но это были слёзы счастья, так как душа девушки пела в унисон её сердцу:
— Он не женился, он мой! Он не женился, он мой!
Она так и уснула в зале, на софе, уткнувшись лицом в сырую от слёз подушку. Тётя Фаня, укрыв девушку тонким одеялом, погладила её по голове и прошептала:
— Бедная, несчастная наша девочка!
Но она глубоко ошибалась. В эту ночь, в эту тихую январскую ночь, не было более счаст-ливого человека, чем эта девушка, свернувшаяся калачиком на старой скрипучей софе. Если бы кто знал меру этого счастья, он бы поразился. Ибо оно было необъятно, и можно разве что сравнить его с самим небом или Вселенной! Но оно было ощутимо даже во сне, когда, казалось бы, всё спит, словно умирая во времени, а эта девушка улыбалась, и её улыбка была залогом этого счастья!
— Ника, ты словно цветок, с каждым днём расцветаешь и становишься всё краше и краше! — говорили пожилые медсёстры, с улыбкой поглядывая на девушку, которая вошла в гардеробную, и теперь переодевалась, снимая свое широкое платье, пошитое из нежной розовой тонкой шерсти.
Платье сшила Ленуся по выкройке из зарубежного журнала, затрепанного и прошедшего не одни руки. Платье получилось премиленькое, и даже самой Нике оно очень нрави-лось Но видимо, " не только платье красит человека". Ника знает воочию, что если душа поёт от счастья, если сердце млеет от восторга и умиления, от радости встречи каждого нового дня, то ты и будешь самой красивой, независимо ни от чего. О счастье, перепол-нявшем тебя, расскажут твои глаза, твоя улыбка, твоё тело, которое источает эти тончай-шие флюиды…
Скорее всего, " излучают счастье" все беременные женщины, вольно или невольно, и это так понятно, что можно бы не обращать внимания на восхищенные взгляды, и даже за-вистливые, со стороны женщин, и даже мужчин.
Нет, Ника ещё не привыкла к столь откровенному любованию её округлившейся фигу-рой, И ей хочется поскорее уйти из гардеробной, но сегодня пятница — санитарный день, спешить некуда, и ей ничего не остается, как застенчиво улыбнуться этим женщинам, прожившим уже добрую половину жизни, и сказать:
— Не знаю, вам виднее, какая я стала…
— Нам то виднее, что материнство тебе только на пользу пошло, только толку от того мало! Другому, это надо видеть! — горестно вздохнула одна из пожилых медсестёр, и от этого вздоха, сердце Ники почему- то тихо заныло в груди.
— Пошли детка, пора смену принимать! — её напарница, медсестра со второго поста, На-талья Кирилловна, без пяти минут пенсионерка, подхватила девушку под руку, и легонь-ко подтолкнула к двери, при этом, умудрившись прогнуться назад грузным телом, и су-рово глянув на праздно сидящих медсестёр, осуждающе произнести:
— Ох, бабоньки и языки у вас! А ещё медсёстры! Нашли время кому душу травить!
И обратившись к молоденькой девушке идущей впереди неё по коридору, добавила шут-ливо:
— А ты, на всякую похвальбу про себя думай, "кукиш тебе в глаз, кукиш". Ишь, пе-речницы старые, все глаза обмозолили, как будто сами пузастыми не ходили, да с мужи-ками своими не ругались. Будет дочка и на твоей улице праздник. Я сколько лет аку-шеркой проработала, всего насмотрелась, и любовь и разводы, и опять любовь. Если бы не пенсия, так бы и работала…
Она ещё что-то рассказывала Нике, но та почти не слушала её. Ника думала о том, как быстро прошли несколько месяцев работы, и как жалко ей уходить из этого коллектива.
Оказывается, она даже полюбила своё суматошное ЛОР-отделение. Но сегодня послед-ний день её работы, а с завтрашнего дня она уходит в декрет.
Завтра будет первое марта! Первый день весны, и день рождения мамы! Ника уже ото-слала поздравительную телеграмму, в которой кроме поздравления она сообщила Марии, что скоро приедет погостить к ней. Всего на недельку, не больше! Ведь с ребенком она навряд ли уже куда выберется. И если мама будет оставлять её у себя, она всё равно вернётся сюда. Она будет ждать Его! Володю!
Он приедет! Он скоро должен её найти. Она знает и чувствует это. Скоро, совсем скоро он придет в эту маленькую комнатку и заберёт её отсюда. Это обязательно будет. Ведь он дол-жен знать, должен чувствовать, как она любит его, как ждёт. И не только она, а даже тот малыш, что растёт под её сердцем, и чьи маленькие ножки острыми пяточками выпирают так часто в её животе. Ребёнок опять стукнул в бок пяткой, и Ника, положив ладонь на бугорок, улыбнулась:
— Ишь, как хулиганит! Слышишь любимый, малыш тоже думает о тебе!
— Ника, ты как девочку назовёшь? — эти слова ворвались в её сознание так неожиданно быстро, что Ника вздрогнула и чуть не выронила из рук шприц с новокаином, которым разводила пенициллин.
— Да что с тобой творится всё последнее время? — прикрикнула шутливо Наталья Кирил-ловна. — Боишься уже что-то спрашивать. Уж не влюбилась ли в кого из больных?
— Ну что вы говорите! Кому я сейчас нужна, такая! — в тон ей отозвалась Ника, но тут- же обратившись к пожилой женщине вновь, с любопытством спросила:
— А почему вы говорите о девочке? Может это будет мальчик!
— Я точно знаю, у тебя будет девочка! — Наталья Кирилловна словно приподняла над маленькими бледно — голубыми глазами черные, густо накрашенные усьмой брови, и хитро посмотрела на Нику. — Поверь старой опытной акушерке! Я же двадцать лет в роддо-ме проработала, всего насмотрелась. И как скажу, так оно и будет! Так как ты девочку назовёшь?
— Герой!
— Что? Герой?
Глянув на круглые удивленные глаза напарницы над сползшими на нос очками, на её черные густые брови, которые кажется, отдельно висели теперь на самой белой шапоч-ке, на удивленно полуоткрытый, ярко накрашенный рот пожилой женщины, Ника не выдержала, и рассмеялась громко, весело.