Ожог
Шрифт:
По силам порядка прошла вдруг странная живая волна: книжечка поплыла из рук в руки, раскалывая кирпичи, открывая жемчуга, развеивая грозовые хмари и развешивая вокруг лазурь, комфорт, тепло и радость.
– Вот уж не ожидали, – сказал, возвращая книжечку, капитан из стакана. – Можно сказать, неожиданный сюрприз. Разрешите передать от вас привет всему подразделению? Будьте, пожалуйста, немного осторожнее. Всего хорошего! Капитан Бушуев.
– Что произошло? – пробормотал Пантелей, когда они отъехали.
– Ничего особенного. Я ведь почетный милиционер Москвы. Поставил однажды графоманскую пьеску о героях в серых мундирах, ну, сам понимаешь, бешеный успех, диплом, почет… Итак, идея! Этот самый Анри Фон Штейнбок, богач, кутила, артистическая натура, берется финансировать все предприятие. Каково, старичок, будет звучать – Фон Штейнбок, Сальватор Дали, Джон Леннон, Пантелей Пантелей и я?! Европа уссытся!
– И Достоевский еще, – скромно добавил Пантелей.
– Плюс Федор Михайлович, – спокойно согласился «блейзер».
Они оставили машину в тихом переулке и пошли пешком. Переулок был улыбчив, патриархален, весь в трепете юной листвы, в пятнышках света. Трудно было даже вообразить рядом дикую карусель Садового кольца. Простая добрая старуха шла навстречу Пантелею и «блейзеру», толкая перед собой коляску, а из коляски на них внимательно и дружелюбно смотрели карие глаза крошечной девочки.
Они шли по мостовой в своих темных очках, усах, в мелких каких-то цепочках, брелочках, колечках, в мелких пометках своего псевдосвободного сословия, а коляска ехала по тротуару, и девочка-крохотуля, ничуть не боясь, сказала «дяди» и засмеялась, подняв пальчик. А ведь столько в них было всякого, что, пожалуй, иное дитя испугалось бы.
«Блейзер» был выше Пантелея на полголовы и шире на пол плеча. Да какого же хера они ко мне вяжутся, подумал Пантелей, дети медных отцов и свояки посланников? Что у меня общего с этими хозяевами жизни, с их красными книжечками, «Мерседесами», пистонами? Со всеми их Парижами? У меня свой есть Париж, тот самый… every moment… у меня все свое, тем более сейчас, когда я и водку перестал с ними пить.
– Дяди, – сказала добрая старуха своей девочке. – Видишь, Ваня, две дяди.
Девочка оказалась мальчиком Ванюшей.
– Слушай, что бы ты сделал, если бы вдруг разразилась какая-нибудь дьявольская катастрофа? – спросил Пантелей «блейзера». – Вот прямо здесь, в этом переулке, мгновенно? Какое-нибудь наводнение, газовый обстрел, безумный погром?
Он невероятно удивился своему вопросу, а «блейзер» ничуть. Немного помычав в задумчивости, он ответил:
– Схватил бы этого Ванюшку и попытался бы выбраться. А ты?
– Я тоже. Мальчонку под мышку и тягу, – волнуясь, сказал Пантелей.
– Чего же еще? – пробормотал «блейзер».
– Конечно, – сказал Пантелей. – Бабку ведь не утащишь, если газ летит по переулку.
– Бабку не утащишь, – согласился «блейзер». – Газ распространяется очень быстро. Даже пытаться нечего – бабку не утащишь.
– Вот именно, – кивнул Пантелей. – Надо успеть утащить кого можно. Дитенка вот этого.
«Блейзер» вдруг вынул из кармана и надел на плешь клетчатый разноцветный кепи. Получилось очень красиво и мило.
– А куда мы идем? – спросил Пантелей.
– В кабак, конечно! Надо развить идею!
– Он русский, этот твой кореш Фон Штейнбок?
– Из русских жидов, – просто ответил «блейзер». – Но вот такой парень!
«Это, должно быть, из тех самарских белых фон Штейнбоков», – подумал Пантелей.
Два фон Штейнбока на веранде
вообразите, поздней весной 1917-го двое в жилетах и с тяжелыми газетами на палках, словно в швейцарском кафе. Целлюлойдовые воротнички, английские рубашки в мелкую полоску, шелковые черные спины, схваченные у талии резиночкой, поджарые зады, пышные усы и дымчатые бакенбарды, нежно-розовые плеши и выпуклые под пенсне, простые и прозрачные еврейские глаза.
Забыты тинктуры, дисперсии, всякие там аквы дистилляты и унгвентумы-квантум-сатис. Забыты мамзели, маркизеты и корневильские колокола.
– Послушай, Яша, наши дети больше не будут горбатыми! Европейский путь! Демократическая республика! Равенство наций!
– Эх, Натан, надо ехать!
– Послушай, Яша, мои дочери и твои сыновья больше не будут жертвами этой дикой азиатской ксенофобии!
– Эх, Натан, я не знаю, что такое ксенофобия, но ехать надо!
– Послушай, Яша, неужели ты русофоб?
– Эх, Натан, я коммерсант. Пока не поздно, надо ехать.
– Яша, я люблю эту страну! Нынешняя весна принесла мне русское сознание. Впервые я понял, что я не «жид пархатый», а гражданин Республики Россия! Гордость за свою страну переполняет меня! Посмотришь, несмотря на вылазки инсургентов, мы придем к свободным выборам, и Учредительное собрание скажет свое веское слово!
– Эх, Натан, ты дурак!
– А ты, Яша, неразвитый человек, торгаш, местечковый поц с ограниченным кругозором!
Споры переходили в угрожающие наскоки с полосканием газетами близ гордых носов ашкенази, позднее даже в подобие потасовок среди клумб, среди анютиных глазок, левкоев и желтофиолей. Долгое демократическое лето приближалось к расцвету мальв, к пыльному угасанию.
Лето угасало среди нарастающей ярости пробудившегося народа. На веранде иногда появлялись тоненькие прапорщики в белых перчатках, Яшины сыновья Соля и Ноня.
– Вот тебе доказательство, мохнатый поц! Евреи – офицеры русской армии! Такое ты видел? Мальчики, скажите что-нибудь своему темному папе!