Пациентка
Шрифт:
Когда Бергман вошел в провонявший гарью кабинет директора школы и увидел в середине кучу основательно прогоревшей бумаги, первой мыслью стало: один из двух его заместителей и есть тот стукач, что сливает информацию итальянцам. Однако, хорошенько подумав, он отказался от этой версии и пришел к пусть и менее катастрофическому, но тоже весьма неприятному выводу: его дальнейшие действия уже просчитали.
Это означало, что если Бергман прав, итальянские дилеры, а то и колумбийские курьеры лягут на дно.
— Кому вы сказали о том, что я запросил личные дела учеников? — резко повернулся он к директору школы мистеру Кейси.
Директор понурился.
— Отцу Гольдбаха, матери Дженкинса, отцу братьев Литтлстоунов…
Он перечислял и перечислял имена родителей учеников, а Бергман все сильнее и сильнее стискивал зубы. Превративший обычное служебное дело в мощную воспитательную акцию, директор по сути разболтал о запросе Бергмана доброй полусотне людей! И теперь любой из перечисленных мог рассказать об этом другу, сослуживцу и вообще кому угодно… А точнее — вот она, обгорелая куча доказательств того, что уже рассказал.
— Ладно, хватит, — Бергман развернулся к своему заместителю. — Усиленное патрулирование прекратить, всех собрать, а время операции «Сеть» перенести на… — он глянул на часы — 01.25 ночи, — операцию перенести на сутки раньше. Начнем в 02.00.
— Вы уверены? — удивленно поднял брови офицер.
Бергман усмехнулся. Заместитель явно считал, что пытаться застать итальяшек и колумбийцев врасплох все равно уже не выйдет, а значит, лучше не позориться. Но именно так думают и те, кто учинил этот предупредительный пожар.
— Уверен, — кивнул Бергман.
В целом результатами последних дней Салли был доволен.
После того как он примерно наказал эту колумбийку, с улиц напрочь исчезли проститутки — все до единой! И главное, это понравилось горожанам.
Дожидаясь своей очереди, Салли сидел в маленькой душной, провонявшей одеколоном парикмахерской, слушал по-женски бесконечные сплетни здешних немолодых мужчин и радовался всем сердцем.
— Карлос, говорят, всех шлюх с перекрестков распорядился убрать, — делился с посетителями новостями толстый смуглый парикмахер.
— Не может быть! — не поверил кто-то.
— Видно, крепко на него копы навалились, — со знанием дела пояснил парикмахер. — Я слышал, Бергман вообще объявил всем колумбийцам войну.
— И правильно! — дружно поддержали парикмахера посетители. — А то здесь столько этих латинос развелось — на каждом шагу!
— А про офис итальянский слышали? — встрял поперек разговора маленький рыжеватый мужичок.
— Ну и что? — насмешливо отреагировали остальные. — Про этот погром все читали. Троих задержали…
— И вы этим писакам верите?! — возмутился рыжий. — Я так слышал, что это все люди Карлоса…
— Да пошел ты! Это тебе, небось, Эдгар сказал! Нашел кого слушать!
Салли слушал и переполнялся гордостью. Да, пока обыватели не знали всех деталей — ни о проститутке, брошенной им в старом гараже, ни о четвертом мальчишке… Но он был уверен, что пройдет совсем немного времени, и все они заговорят по-другому — было бы положено начало.
На следующее утро после поджога Нэнси посадила успешно сдавших тесты Ронни и Энни в машину и, старательно избегая взглядом взявшего отгулы и только поэтому оставшегося дома Джимми, села за руль сама. Аккуратно вывела машину на главную улицу и, улыбаясь щебетанью детей на заднем сиденье, постепенно ушла в себя.
Вчера в спортзале она увидела самую яркую иллюстрацию правоты мистера Левадовски, какую только можно вообразить. Ее муж, профессиональный полицейский, вооруженный дубинкой, пистолетом и наручниками, начисто забыл, как превращать риск в удовольствие, и отступил перед наряженной в старый тренировочный костюм женщиной с монтировкой в руках. Только потому, что испугался.
Нэнси смахнула сбежавшую слезу и снова подумала, что именно страх, который способен преодолеть человек, и является главным его мерилом. Все мы время от времени сталкиваемся с теми или иными препятствиями, но перед одними отступаем, как Джимми вчера, а преодоление других превращаем в самое яркое, самое сладостное наслаждение, какое только можно представить.
Она вдруг вспомнила их последний поход в пустыню. К ночи любопытные, как дети, койоты окружили их палатку со всех сторон, но едва Джимми вышел наружу, вся стая мгновенно, с громким обиженным тявканьем рассыпалась в разные стороны и растворилась в темноте.
Тогда Нэнси еще не была способна осознать глубинную разницу между человеком и зверем и воспринимала койотов именно как маленьких детей — пусть и в шкуре. И только теперь она ясно видела: зверь не способен выдержать страха сколь-нибудь долго — он или нападает, или бежит прочь. И только человек, например, такой, как Джимми, способен жить со своим страхом неделями, месяцами, годами, — не отваживаясь ни посмотреть ему в лицо, ни признать свое поражение и отступить.
Нэнси вспомнила, как яростно, как азартно жил ее муж в самом начале их брака, и вздохнула. Момент, когда Джимми не сумел посмотреть своему страху в лицо, стал последним моментом его человеческой жизни. Теперь страх вольготно, по-хозяйски жил в нем, — как паразит, — пожирая в Джимми и человека, и мужчину — кусок за куском.
Сзади протяжно просигналили, и Нэнси вздрогнула и глянула в зеркальце — ее нагонял выскочивший откуда-то от старой брошенной фабрики древний, потрепанный «Шевроле». Она аккуратно приняла вправо и кинула быстрый взгляд на заднее сиденье: мгновенно укачанные дорогой Энни и Ронни крепко спали.
Нэнси улыбнулась, и тут «Шевроле» пошел на обгон, резко вильнул, и она буквально в последний миг увела машину из-под удара.
— Эй! Старушка! Давай к нам! — загоготали из «Шевроле», и старая, дребезжащая колымага снова вильнула, прижимая машину Нэнси к обочине.
Нэнси глянула вправо и нервно прикусила губу — ребята были никакие. Не желая проблем, она резко сбросила скорость и пропустила их вперед, как вдруг поняла, что никто обгонять ее и не собирается, и единственное, чего по-настоящему не хватает этим подвыпившим парням, — женского общества. А тем временем «Шевроле» тоже начал сбрасывать скорость — прямо перед ней! — грамотно перекрывая дорогу.