Пациентка
Шрифт:
Нэнси понимающе закивала. Слухи о том, что мэр города Хьюго Тревис как-то связан с итальянцами, в городе бродили давно и небезосновательно.
— Спасибо, Роуз, — сердечно поблагодарила она. — Только мне и посмотреть это не на чем.
— Магнитофон я уже привезла, — вздохнула Роуз. — У Саймона на сутки выпросила. Пошли, в машине возьмешь, — и, видя, что Нэнси на нее, кажется, не обижается, с облегчением добавила: — А то я даже и не знала, возьмешь ли ты что-нибудь из моих рук…
Чтобы просмотреть видеокассету, Нэнси пришлось дожидаться, когда все улягутся. Она вытащила из привезенной напарницей мужа огромной коробки большой черный ящик, принялась читать толстенную инструкцию, но разобралась, где и что втыкать, лишь к двум часам ночи. Затаив дыхание, вставила кассету в приемное отделение, дождалась щелчка и, сама не веря, что она это делает, нажала пуск.
По экрану телевизора побежала странная рябь, а затем сверху вниз наплыло изображение, и Нэнси увидела скатывающихся с крыльца, беспорядочно бегущих прямо на нее жутко перепуганных мужчин. Сердце сладко заныло; она знала, что это отчасти и ее рук дело.
Затем в кадре появился Бергман с мегафоном, и Нэнси сообразила, что не слышит звука, добавила, и из телевизора раздался характерный хрипловатый и так хорошо узнаваемый призыв:
— Я повторяю! Сопротивление бессмысленно! Если вы разумные люди, сдавайтесь!
Нэнси мгновенно взмокла. Она помнила эти слова. Там, в торговом зале, когда ее уже держали за локоть, они были почти единственной надеждой.
А затем она увидела себя — со стороны! Впервые в жизни! Так, словно она попала в кинофильм!
— Бог мой! Что с моей прической?! — ужаснулась Нэнси и тут же вспомнила, что за считанные минуты до этого стянула с головы капроновый чулок. — Ужас!
Кадр резко увеличился, и Нэнси оторопела. В ее расширившихся глазах отчетливо читалось наслаждение.
— Черт!
Что-то кричал Бергман, что-то, тыча ей стволом в висок, орал Карлос, но Нэнси было не до них. Прямо перед ней с документальной, холодной и беспощадной точностью открывалась ее собственная, скрытая даже от нее самой суть.
— Ни черта себе! — раздалось сзади, и Нэнси резко обернулась.
Прямо за ней стоял Джимми, но только смотрел он вовсе не на нее настоящую; он безотрывно пялился в экран.
— Ты же кончила!
Нэнси кинулась к телевизору и поняла, что не помнит, как все это выключается.
— Нет! Ты видела?! — возмущенно задохнулся нависающий над ней где-то сзади муж. — Ты же кончила! Я же тебя такой лет восемь не видел!
— Пошел вон! — рявкнула Нэнси и выдернула шнур телевизора прямо из розетки. — Я тебя настоящего тоже лет восемь уже не вижу! Слизняк, а не мужик!
Джимми отшатнулся, и его лицо приобрело странное, плачущее выражение. Он вздохнул, как-то сразу сгорбился, развернулся и молча, не говоря ни слова, побрел обратно в супружескую спальню.
«Ну, вот я и сказала все, что хотела», — осознала Нэнси. Прислушалась к себе и признала, что легче от этого отнюдь не стало.
Салли изнемогал. Этим вечером на него снова снизошел господь, и он, едва дождавшись конца смены, не обращая внимания на удивленного хозяина заправки, бросился к машине и спустя четверть часа уже колесил по раскаленным улицам проклятого города. Он жаждал крови.
Да, эта шлюха в мотеле при казино была хороша. Да, он резал ее до тех пор, пока она не вырубилась, но он так и не получил главного — ужаса, настоящего, неподдельного страха божьего в ее глазах. Сначала она молча отбивалась, потом яростно материлась, потом все-таки начала орать, и он — впервые в жизни — заткнул жертве рот простыней, но ни страха, ни раскаяния, ни даже мольбы в ее глазах Салли не увидел. До самого конца.
Уже потом, когда Салли ее раздел, он увидел эту татуировку на плече — яростно ощерившуюся клыками пасть дикой кошки. Точно такая же была у его мамы… И тогда Салли заплакал: мама снова встала на его пути — пусть и в ином обличье, но точно такая же, как и много лет назад, — яростная, несгибаемая и… желанная.
И вот теперь он кружил и кружил по городу, ища способа утолить неутоленное и… не находил.
Эти шлюхи — все до единой — словно попрятались по домам! Он не видел на улицах даже колумбийских проституток! Даже под охраной! И лишь к ночи, когда уже стемнело, уже почти теряя сознание от наплывающих на глаза разноцветных пятен, он увидел первую за весь вечер женщину.
Она шла по вымощенной камнем дорожке от маленького домика в маленьком саду и улыбалась. И — боже! — она была в полицейской форме!
«Та самая?!»
Салли узнал бы ее из тысяч. Именно эта тварь, нарушив главную божью заповедь о подчиненности женщины своему господину, поставила его тогда на колени, а затем нацепила браслеты! В глазах полыхнуло: сделавший ему такой восхитительный подарок господь уже снисходил на него — мощно и неотвратимо!
Но бросаться на вооруженного полицейского — пусть и женщину — вот так, без подготовки, да еще на открытом месте, Салли не мог. Преодолевая яростное томление, он дождался, когда она подойдет к машине, машинально отметил, что это — самый обычный, даже не самый новый «Форд», и это означало, что она не на службе. С замирающим сердцем проследовал за ней несколько кварталов, а когда машина встала в глухом маленьком переулке, резко газанул и поставил свой автофургон почти впритирку к «Форду».
— Смотри, куда едешь, чучело! — гневно окликнула его шлюха. — Чуть не поцарапал!
Салли судорожно сунул руку под сиденье, вытащил шило и схватил заранее приготовленный заветный томик священной книги. Вывалился из машины и рванулся вслед за уходящей по тротуару тварью.
— Постой!
Она обернулась, прищурилась, пытаясь разобрать, кто он такой и что ему надо, видимо, отметила какую-то книгу в его руке и широко улыбнулась:
— Не сейчас, парень… приходи…
Салли подбежал и с налету ткнул ее шилом в низ живота.