Чтение онлайн

— Это вы, — уважительно кивнул старик, — очень точно выразились. Сейчас снова начинают понимать, что эвтаназия — не преступление, а в высшей степени полезный для общества акт. Дебилы и умалишенные опасны и в мирное время. Впрочем, из больниц и домов призрения к нам поставлялось меньше половины, большая часть из тюрем и лагерей. Процедура проходила для всех без исключения быстро и безболезненно. Фу!

Это «фу» относилось к немецкой овчарке, которая пришла в себя после, шока и снова принялась было лаять; он без всякой опаски погладил ее по морде и подвел гостей к двери напротив, почтительно поворачивая к ним на ходу свой, несколько смахивающий на птичий, профиль.

— Наш музей все еще не оформлен окончательно, потому что зеваки нам как-то ни к чему. Я сопровождаю гостей только при особых визитах. К таковым, — поспешил он поклониться, — относится и ваш.

Хофбауэр уже догадался о профессии Влка и проникся к нему уважением, но сейчас, казалось, его учтивость адресовалась прежде всего Лизинке. Влка это и обрадовало, и в то же время неприятно кольнуло. В соседнем подвальном помещении с бетонными стенами Хофбауэр продемонстрировал им сохранившееся оборудование для двух процедур. Лежачих пациентов — на буйных надевали смирительные рубашки, тихих заворачивали в простыню — укладывали на стол, обитый жестью; при нажатии педали из стола выезжали три иглы, и как минимум одна из них вонзалась в сердце, протыкая его насквозь. У ходячих же, так сказать, "снимали мерку": сперва, чтобы они ничего не заподозрили, их ставили на весы, а потом подводили к металлической подставке и прижимали спиной к планке с делениями; за ней на уровне затылка скрывался пистолет с глушителем.

Влк хотел было спросить о назначении шести крюков, помеченных римскими цифрами от I до VI, которые торчали из потолка у самой стены. Они напоминали ему казенную «вешку» (даже длинная, перевернутая сейчас лавка стояла на месте), но такое маленькое расстояние от стены показалось ему непродуманным. Хофбауэр тем временем громко сетовал, что перед самой капитуляцией в панике взорвали примыкающий к лагерю крематорий. Его пропускная способность, правда, была невелика — сто единиц в день; как раз столько процедур полагалось по норме. Но именно эта его камерность и неприметность сослужили бы сегодня добрую службу и делу Хофбауэра, и городу. А так приходится таскаться в окружной центр не только с каждым преставившимся дедулей, завещавшим себя кремировать, но и с каждой псиной: собак там сжигают в паузах, пока совершаются христианские обряды, но дерут за это совсем не по-христиански.

Беседуя, они вышли во дворик с неплохо сохранившимся бетонным покрытием. Теперь Хофбауэр все чаще обращался к Лизинке. Окрыленный ее сосредоточенным вниманием, он пустился вспоминать такие подробности, которые, казалось бы, неминуемо должен был занести песок времени. В его рассказе ожила поучительная история о простом санитаре из местной больницы, отец которого, по имени Хайни, служивший в полевой жандармерии, пал смертью храбрых в первую мировую, а брат-гестаповец служит на территории, отвоеванной в нынешнюю, вторую. И вот именно этот молодой человек, вовсе не агрессивный по натуре, первым осознает значение "умерщвления во избавление от страданий", пропагандируемого новым, прогрессивным режимом. Он принимается за дело в тех случаях, когда умывают руки консервативные и трусливые врачи: бегает по родственникам обреченных пациентов и так убедительно разъясняет гуманную сущность эвтаназии, что никто от нее не отказывается. Затем, проконсультировавшись со специалистами, он разрабатывает комплекс процедур и начинает действовать. Каждый день производится ровно столько трупов, сколько кремаций он забронирует по округе. Уже через месяц освобождаются две трети больниц, теперь их можно использовать как лазареты, и он, Адольф Хофбауэр, становится знаменитым. Ему поручают обработать весь юг страны, и тут он начинает помогать родному городу: местные землевладельцы с выгодой продают свои участки, предприниматели разворачивают строительство, ремесленники поставляют оборудование, торговцы и трактирщики процветают. Адольф Хофбауэр окружен всеобщей любовью и уважением. Его лагерь не может сравниться с гигантами, утилизирующими целые народы и расы, но свою задачу он выполняет исправно, более того: когда поток стариков, чахоточных, больных раком иссякает, сюда начинают поступать на излечение уголовники-рецидивисты. Вероятно, случались и накладки, когда начальство подбрасывало с партией пару-тройку политических, но он-то за это ответственности не несет, он даже не попал в списки военных преступников и смог остаться в родных местах. Показания же нескольких бывших узников, проживающих за рубежом и откликнувшихся на ту злосчастную статью, ничем ему не грозят: если потребуется, весь Хольцхайм-Нихаузен подтвердит: Адольф Хофбауэр невиновен! Поэтому он смотрит вперед, равно как и оглядывается назад, с чистой совестью и с непоколебимой верой в то, что время все расставит по местам.

За разговором маленький человечек, свершивший великое дело, успел взять Лизинку под руку и обращался, собственно, именно к ней. Влк, отстав на шаг, поначалу слушал с интересом, но вскоре с удивлением понял, что большая часть его «я» снова занята Низинкой. В дорожном костюмчике, который она надела вместо джинсов, поскольку предстояло возлагать венок, она внезапно словно повзрослела. Она была выше Хофбауэра, и когда, прислушиваясь, наклоняла к нему голову, казалось, что это она ведет его. Тем не менее они вовсе не выглядели комично, напротив, Влк не переставал восхищаться тем, как разница в возрасте и в росте таяла в лучах их взаимного понимания. Он представил себя на месте Хофбауэра и невольно умилился. Боже, все-таки меня тянет к ней, вздохнул он. Почему я, собственно говоря, так быстро отказался от нее? Только из-за Маркеты? А если я попросту испугался, что она мне не по зубам? Вдруг это первый звонок старости?

Влк так расстроился, что долго не мог сосредоточиться. Он рассеянно кивнул в ответ на предложение Хофбауэра подбросить их в отель, чтобы они отдохнули до вечера. У стойки портье он будто сквозь сон видел, как маленький человечек Лизинке целует, а ему пожимает руку и обещает заехать за ними в восемь. Он машинально взял ключи от обоих номеров, подхватил девушку под локоть и повел к лифту. Иронический взгляд портье вывел его из оцепенения. Или я совсем спятил? — цыкнул он на себя. Злоупотребить положением и, как последний подонок, трахнуть собственную ученицу между экскурсией и ужином, с единственной целью доказать себе, что у меня все еще стоит?! И готов за то, чтобы разок переспать с целкой — обычная мясницкая работенка, — отдать все то чудесное, что было у нас с Маркетой: в зубоврачебном кресле, в прохладной ванне, на горячем песке?! Какая разница, что все это в прошлом? Солдат не бросает флаг, если флаг прострелен, и не покидает постаревшего начальника ради молодого!

Он подвел Лизинку к лифту, где их с поклонами встретил юноша-лифтер со смуглой кожей левантийца, отпустил ее локоть и подал ключ.

— Пойду пройдусь немного, — сухо проронил он, — а вы пока отдохните. В полвосьмого позвоню, чтобы вы не проспали.

В ее взгляде ему почудилось выражение, которое он не успел расшифровать. Не ускользнула от него и блудливая улыбка восточного юноши, поспешно закрывающего дверь лифта. Резким жестом, молча он бросил ключ на стойку портье и вышел на улицу.

Прогулка вернула ему душевное равновесие. Первый день лета на улицах, по-воскресному безлюдных, извивающихся вдоль домов с богатой лепниной на фасадах, не располагал к авантюрам, любовным интригам или рискованной игре ва-банк; он звал к милой старине, к нежным воспоминаниям и покойному созерцанию нетленных ценностей. Поймав себя на том, что уже не думает о Лизинке или Маркете, а с профессиональным интересом вспоминает о шести загадочных крюках, торчащих из потолка у самой стены, он понял, что пришел в норму.

Вернувшись в отель, он долго плескался в горячей воде, потом устроил себе контрастный душ, едва не сорвав при этом ручку смесителя, и с чудесным ощущением свежести облачился в чистую рубашку, благоухающую лавандой. Он с благодарностью подумал о Маркете. Надо бы ей позвонить. Успею или нет? Он не поверил своим глазам: было без пяти восемь. Он торопливо набрал номер Лизинки. Никто не отвечал. Еще через пару секунд на нем уже были смокинг и туфли, и он, захлопнув дверь, на бегу нашаривал по карманам деньги и документы. Лифт пришел без лифтера. Господи, вспыхнуло у него в мозгу, что, если эта скотина… Он вспомнил эту наглую ухмылку, и ему стало понятно, что она хотела сказать взглядом: не оставляй меня одну! Когда на втором этаже двери открылись, он вылетел из лифта, как безумный. Она вырвалась из рук Шимсы только для того, чтобы на ней трясся грязный турок?! Влк изо всей силы забарабанил в дверь. Лизинка не отзывалась. Он принялся крутить дверную ручку. Не поддавалась. Вниз, к портье! Лифт стал закрываться. Он подбежал, раздвинул створки рычагом могучих плеч, а из кабины так же нетерпеливо ринулся в холл первого этажа и остолбенел.

Пани Люция, продираясь, как шахтер в завале, через обломки своей третьей (брак она в расчет не принимала) несчастной любви, решила мстить этому гадкому мужскому полу из засады. Ее собственный пример, ее родительские наставления и прежде всего характер самой Лизинки вселяли в нее уверенность, что дочь, сколько бы ее ни желали, сколько бы ни упрашивали, не промотает свое достояние на первой попавшейся лужайке или цветочной клумбе. Поездку за рубеж, да еще в сопровождении Влка, она восприняла как знак фортуны: вслед за сыновьями мясников в жизни Лизинки пора бы уже наконец появиться отпрыскам бизнесменов, банкиров, и — она думала об этом с улыбкой, но знала, что такое вполне реально, если перепадет та самая капелька удачи, — королей. Поэтому она раз и навсегда сняла с дочери защитную маску детства и снарядила ее, как женщину. Дорожный костюмчик был всего лишь увертюрой. Сейчас Лизинка стояла в центре холла, облаченная в черный атлас, который стягивал изящную шейку, обозначив на ней как бы странгуляционную бороздку, топорщился на крошечных, но выразительных холмиках грудей, присборивался у осиной талии и ниспадал черным водопадом к щиколоткам; от середины великолепно вылепленных бедер начинались разрезы, и через них проглядывала белизна кожи. Волосы. она заплела в косы и уложила корзинкой — вокруг головы лучился сияющий нимб. От головы до талии она выглядела, как монашенка, от талии донизу — как куртизанка. Эффект не поддавался описанию.