Паланг
Шрифт:
Что же касается самого моста, то две его опоры были сбиты, а центральная часть обрушилась. Когда Паланг подбежал, еще одна плита бесшумно (а точнее – с шумом, напрочь заглушенным грохотом селя) повалилась в воду.
Некоторое время пес растерянно мыкался между стоящими у моста людьми. Большая часть их выглядела так, будто не пути их, а самой жизни подведена черта: они не разговаривали, не шутили, не смеялись
– только испуганно смотрели на поток, с жуткой силой и ревом продолжавший свое дело.
Уяснив, что через мост дороги нет, Паланг спустился вниз и обследовал берег.
Вода ревела, но все же было отчетливо слышно, как постукивают друг о друга катящиеся в ней камни.
Паланг то и дело озирался, надеясь увидеть нечто такое, что избавит его от необходимости иметь дело с селем, но ничего похожего вокруг не находилось. Люди все так же растерянно стояли у моста. Две или три машины развернулись и уехали обратно. Небо снова начинало хмуриться, и с востока, из-за хребта, в долину опять переливались серо-синие тучи.
Значит, другого пути не было.
Но путь этот совершенно определенно был гибельным.
Скуля, он опять пробежался по берегу до самого устья потока.
И здесь его осенило!
Река-то оставалась прежней!
Конечно, это была бурная горная река, тоже довольно опасная в своем стремительном течении. Но все же ее напор и дикость не шли сейчас ни в какое сравнение с напором и дикостью селя. Там, где они встречались, река волей или неволей принимала в себя все те дары, что бешено швырял ей сель, – грязь, камни, ветви и стволы деревьев,
– и несла дальше самостоятельно, а пришлец, яростно вскипев напоследок и подняв мутную волну, тут же гас в ее мощном потоке, растворялся, и только цвет темно-коричневой воды, струившейся дальше вдоль левого берега, отмечал отныне его смиренное присутствие.
Нужно было плыть по реке! А ниже того места, где она встречалась с селевым потоком, можно будет выбраться на берег!
– Что он носится? – сказал один из растерянных людей у моста.
–
Сумасшедшая какая-то собака!
Паланг пробежал полосу галечника и с размаху бросился в воду.
5
Старший лейтенант сидел на поломанной скамье под покосившимся грибком. Он курил, с отвращением смотрел на окна одноэтажной казармы, большая часть стекол в которых была выбита, и думал о своей незавидной судьбе.
То есть что значит – незавидной? Как правило, человеку только собственная судьба кажется таковой. Что же касается чужих судеб, то почти всегда находится повод в чем-нибудь им позавидовать. Поэтому очень даже вероятно, что кто-то иной просто все глаза проплакал, завидуя судьбе этого самого старшего лейтенанта.
И впрямь. Сам по себе хорош – недурен с лица, строен, белозуб, шевелюра густая, хоть и коротко, по-офицерски, стриженная. Жена у него – красивая, работящая. Родители, слава богу, живы-здоровы.
Братья – все как на подбор!.. Трое детей – мальчишки-погодки, старшему четыре… Их корень вообще только мужиками и прорастает.
Бабушка даже, бывает, вздохнет притворно – мол, что за напасть, одни парни! надоели мне ваши драчуны! хоть бы внучку-девочку кто подарил, чтоб было кому косички заплетать!..
А главное, он – человек службы, а это значит, что государство его без призора не оставит. Другой хоть с голоду сдохни – а у него, служивого, всегда будет какой-никакой паек и, худо-бедно, обмундирование.
Ну как такому не позавидовать?
Но сам старший лейтенант смотрел на вещи иначе.
Все это его не радовало, поскольку казалось само собой разумеющимся.
Вообразить же, что его жизнь в любую секунду может покоситься и даже обрушиться, ему не приходило в голову. Он не думал о том, что кажущийся неразрывным поток жизни в действительности состоит из бесконечного числа микроскопических событий, похожих на подбрасываемые и падающие монеты; упав, то есть случившись, они приводят к определенным, единственно возможным последствиям; однако, пока монета еще летит, нужно помнить, что с одинаковой вероятностью она способна упасть как одной, так и другой стороной, и тогда последствия, столь же определенные и единственно возможные, окажутся иными – и кто знает, какими неприятностями, а то и ужасами обернется в этом случае жизнь?
Нет, его волновали иные материи. Его обошли при раздаче повышений, традиционно происходящей в апреле каждого года. Правда, чин старшего лейтенанта он получал в июне, поэтому, если подходить к делу совсем уж буквоедски, к апрелю еще не истек срок, минимально необходимый для получения следующего звания. Но ведь это если только совсем буквоедски! Совсем бездушно и даже бесчеловечно!
То есть что получается? Получается, что все кругом – пустые слова!
Все тебя хвалят за инициативность, ты на хорошем счету у начальства, оно тебя сует во все дырки, поскольку в тебе уверено, – а как дело доходит до повышения, так давай деньки считать?!
В общем, это его страшно злило, и уже недели две он чувствовал в себе, с одной стороны, раздраженную угрюмость, чего прежде за собой никогда не замечал, а с другой – все прикидывал, как бы ткнуть в глаза начальству, что оно, прокатив такого хорошего парня при раздаче повышений, повело себя мелочно и глупо, – но ничего путного в голову не приходило…
Старший лейтенант (фамилия его была, скажем, Рахимов) поднял голову и увидел подходившего к грибку своего приятеля – тоже старшего лейтенанта по фамилии, скажем, Буриев.
– Что пригорюнился? – весело спросил Буриев. – Бодрись! Солдат должен быть бодрым! А вдруг завтра оппозиция нагрянет? Как такой унылый будешь воевать?
– Ага, воевать, – буркнул Рахимов, в силу сосредоточенности на своих обидах совершенно не желавший подхватывать оптимистическую и бодрую интонацию товарища. – Развоевался!.. Знаешь, сколько времени мы провоюем, если, допустим, завтра сюда нагрянет хотя бы… да хотя бы батальон оппозиции?
– Ну? – заинтересовался Буриев.
Рахимов сощурился на солнце и сказал: