Чтение онлайн

Я закончила осмотр стен камеры, но не могу заставить себя сесть и все хожу взад-вперед и смотрю в пол.

— Больше ничего не помнишь? Никаких звуков или запахов?

— Нет.

— Кто-нибудь что-нибудь говорил? К тебе никто не обращался по имени?

Джулиан некоторое время молчит, а потом говорит:

— Нет.

Я не уверена, правду он говорит или врет, но давить на него не хочу. На меня вдруг наваливается дикая усталость, боль возвращается и снова разрывается в голове маленькими цветными фейерверками. Я тяжело опускаюсь на пол и подтягиваю колени к груди.

— И что дальше? — спрашивает Джулиан.

Я слышу в его голосе нотки отчаяния. Он боится, но старается побороть страх.

Я прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

— Дальше мы будем ждать.

Понять, который теперь час и вообще день или ночь, невозможно. Электрическая лампочка высоко под потолком освещает все ровным белым светом. Проходят часы. Ну, хоть Джулиан не болтун и умеет вести себя тихо. Он сидит на своей койке, и если я не смотрю на него, то чувствую, что он смотрит на меня. Скорее всего, Джулиан впервые в жизни так долго находится наедине с девушкой своего возраста. Я чувствую на себе его взгляд, он рассматривает мои волосы, мои ноги, руки, как будто я — какое-то редкое животное в зоопарке. Мне даже хочется снова надеть куртку, чтобы как-то прикрыться, но в камере слишком жарко, и я остаюсь как есть.

В какой-то момент Джулиан спрашивает:

— Ты когда прошла процедуру?

— В ноябре, — автоматически отвечаю я.

Но сама все время прокручиваю в голове два вопроса: «Зачем нас сюда посадили?» и «Почему оставили в живых?».

Почему Джулиана, я могу понять. Он представляет определенную ценность. Они могут потребовать за него выкуп. Но я никакой ценности не представляю. И это меня очень нервирует.

— Больно было? — спрашивает Джулиан.

Я смотрю ему в глаза, и снова меня поражает, какие они ясные, как чистая речная вода с оттенком фиолетового и темно-синего.

— Не очень, — вру я в ответ.

— Ненавижу больницы, — говорит Джулиан и отводит взгляд. — Лаборатории, ученые, доктора. Все это.

На несколько секунд между нами повисает тишина.

— А ты разве ко всему этому не привык? — спрашиваю я, потому что мне действительно интересно.

Джулиан искоса смотрит на меня, у него слегка приподнимается уголок рта — намек на улыбку.

— Я думаю, есть вещи, к которым невозможно привыкнуть, — говорит он.

Вдруг, сама не знаю почему, я вспоминаю Алекса, и у меня сжимается желудок.

— Да, наверное.

Позже тишину нарушает какой-то новый звук. Я лежала на койке, чтобы зря не тратить силы, но теперь сажусь.

— Что такое? — спрашивает Джулиан, но я поднимаю руку и заставляю его замолчать.

Шаги за дверью. Приближаются. Потом скрип металлических петель — это открывается дверца внизу на двери.

Чтобы хоть мельком увидеть того, кто нас здесь держит, я ныряю с кровати на пол и больно приземляюсь на правое плечо. В ту же секунду в камеру по полу с дребезжанием въезжает поднос, и дверца захлопывается. Я сажусь на пол и тру плечо.

— Черт!

На тарелке лежат два толстых куска хлеба и несколько жгутов вяленого мяса. Плюс к этому нам выдали металлическую флягу с водой. Совсем не плохо, если сравнивать с тем, что мне приходилось есть в Дикой местности.

— Увидела что-нибудь? — спрашивает Джулиан.

Я только трясу головой.

— Ну, если бы и увидела, нам бы вряд ли это помогло.

Джулиан колеблется секунду, а потом соскальзывает с койки и присоединяется ко мне на полу.

— Информация лишней не бывает, — говорю я, немного резче, чем следовало.

Еще одно правило Рейвэн. Джулиану, естественно, этого не понять. Такие люди, как он, не желают знать, думать, делать выбор. Это основа их существования.

Мы одновременно тянемся к фляге, наши пальцы соприкасаются, и Джулиан отдергивает руку, как будто обжегся.

— Пей, — говорю я.

— Ты первая, — возражает он.

Я беру флягу и пью мелкими глотками, а сама наблюдаю за Джулианом. Он рвет хлеб на кусочки, не трудно догадаться, что хочет, чтобы хватило надольше. Наверное, проголодался.

— Возьми мой хлеб, — говорю я.

Даже не знаю, почему решила с ним поделиться. Это не умно. Чтобы вырваться отсюда, мне потребуется вся моя энергия.

Джулиан удивленно смотрит на меня. Странно, волосы у него пшеничные, глаза синие, а ресницы густые и черные.

— Ты уверена?

— Забирай, — говорю я и чуть не добавляю: «Пока не передумала».

Второй кусок Джулиан ест жадно, держит двумя руками. Когда с хлебом покончено, я протягиваю ему флягу, он берет ее, но ко рту подносить не торопится.

— От меня не подхватишь, — говорю я ему.

Джулиан вздрагивает, как будто мы долго сидели в тишине, а я вдруг ее нарушила.

— Что?

— Болезнь. Амор делириа нервоза. От меня не заразишься. Я не опасна.

Алекс как-то сказал мне те же самые слова. Я гоню эти воспоминания, загоняю их подальше в темноту.

— Да и через воду или еду она тоже не передается. Это выдумки.

— Через поцелуй можно заразиться, — помолчав немного, говорит Джулиан.

На слове «поцелуй» он запинается, сейчас это слово редко произносят, только не на людях.

— Это — другое.

— А меня это и не волнует, — запальчиво говорит Джулиан и, чтобы я не сомневалась, делает большой глоток из фляги.

— А что волнует?

Я беру кусочек вяленого мяса, прислоняюсь спиной к стене и начинаю его медленно жевать.

Джулиан избегает смотреть мне в глаза.

— Просто я не проводил так много времени с…

— С девушками?

Джулиан качает головой.

— Вообще ни с кем. Ни с кем из ровесников.

Мы на секунду встречаемся глазами, и я чувствую легкий толчок. У Джулиана изменились глаза — кристально чистая вода в реке разлилась, стала глубже, превратилась в водоворот зеленого, золотого, фиолетового цветов.