Чтение онлайн

Но, дорогой, у тебя ведь один способ лечиться, давнишний, проверенный, — голодать. Перешерстил свою библиотечку, начиная с «Голодаря» и до главы из собственного первого романа «Пир», где описан личный опыт этой нетрадиционной терапии. В промежутке улеглись Брэгг и компания. Было ясно, что тут тремя и даже десятью днями не обойтись. Два десятка лет назад я голодал два десятка дней, но теперь уже силы не те и уверенность в успехе какая-то не слишком уверенная.

Ленка, услышав о моем замысле, молча полезла в Интернет, чтобы оснастить меня последними новостями по теме. К моим нерегулярным, но частым побегам в голодные края она привыкла, но в этот раз окинула меня скептическим оком и остроумно поинтересовалась, не будет ли у меня к концу лечения отрицательного веса. Я лишь вздохнул в ответ.

Интернет особо не помог — может, дело и в том, что мы неправильно им пользовались. Все время вылезали на первый план какие-то курортнооздоровительные профилактории, где вместе с чистым голоданием предлагались разнообразные чаи, гипнозы, массажи, магниты и митраки. Что означает последнее слово, я так и не узнал никогда.

Единственное безусловно полезное сведение, добытое из Паутины, заключалось в том, что мифологический профессор Николаев, книжку которого от 1972 года с Гаргантюа (или Пантагрюэлем) на обложке я зачитал до дыр еще в период моего первого романа, жив. Что ему 92 года, он здравствует и живет вместе со своей супругой полной жизнью. Приятно узнать, что метод оздоровления, к которому ты решаешься прибегнуть, помог хотя бы автору метода. Да, с удовольствием вспомнил я, ведь и Брэгг дожил до девяноста двух. И более того, вообще не умер своей смертью, а погиб, занимаясь виндсерфингом. С ума сойти, ведь и основательница дыхательной гимнастики Стрельникова тоже не умерла от болезней, а погибла вследствие «нелепой случайности». Всемогущество лечебных учений доказывалось личным примером пророков-основателей. Они не только пребывали всю жизнь в добром здравии, но, возможно, и самой смерти были подвержены не столь сильно, как прочие, не лечащиеся люди.

Я необыкновенно воодушевился. Конечно, мне надо голодать. Тем более все равно худею сам собой, так хоть пущу этот процесс в направлении гарантированной пользы. И буду дышать при этом. И будешь дважды бессмертен — кто-то мелкий и грязненький хихикал в дальнем углу души. Да, пусть я глуп, пусть смешон с этой своей оздоровительной дурью, пусть. Назло всему стану голодать. И вылечусь!

— Смотри! — дернула тут меня жена к экрану.

Выяснилось, что в Москве в больнице имени Ганнушкина имеется отделение лечебного голодания, я об этом слыхал, и интересное заключалось в том, что сама эта больница располагалась в двух шагах от нашего дома, прямо на той стороне Яузы.

Когда на следующее утро, кое-как проделав свои дыхательные упражнения, я вышел из дома, то застал на скамейке у подъезда неизменного Боцмана. Он сидел в обществе прежде не виданного мною приятеля, между ними сервирована обычная утренняя выпивка на двоих. Нет, на троих. Третий товарищ качался в недрах жасминового дерева за скамейкой.

— О, Мишель, ну ты молодец, гигант! У меня есть свидетели! — искренне обрадовался мне Боцман, надеясь, видимо, заменить мною этого третьего, даже не умеющего толком помочиться собутыльника. — При, так сказать, соединяйся!

Я только отрицательно погримасничал в ответ, мол, не могу никак, никак не могу, извини, Леша Боцман, бегу.

— Что, в следующий раз?

— Да, да! — проскочил я мимо.

— Да когда же он будет, этот следующий раз? Ты меня все угощаешь, угощаешь, дай же и мне…

Но я уже был далеко, уже заворачивал за угол дома. Напоследок не удержался, бросил косой прощальный взгляд в их сторону. Боцман что-то объяснял всей наконец-то собравшейся вместе компании, при этом указывая пальцем на окно моего кабинета. Демонстрирует стеллаж, забитый до потолка книжными корешками. Надо понимать, хвастается — вот, мол, какой человек подбрасывает мне иногда червонец на поллитру, страсть какой начитанный. А еще говорят, что в народе не любят интеллигенцию. Эта в общем-то позитивная мысль почему-то отозвалась в моем загривке вспышкой нарывной боли. Ох, лучше не относиться мне сейчас даже самой поверхностной мыслью к таким оппозициям: народ — интеллигенция. Волны воспаленной мути взвинчиваются со дна сознания по мельчайшему намеку.

Во двор психиатрической больницы имени Ганнушкина я входил, одновременно впадая в состояние трепета — состояние, которое считал навсегда и благополучно забытым. Больше двадцати лет назад я месяц провалялся на кроватях заведения Кащенко, главного конкурента этого дома скорби. Как, однако, я предусмотрительно поселился. Обложен маститыми лечебными заведениями со всех сторон. Короленко, Ганнушкин…

И вот вхожу в институт психиатрии. Нет, говорит мне громадная толстая женщина в огромных очках, как будто ей нужно рассматривать саму себя, нет, не в это вам здание. Вам в то, что напротив. Иду туда. Регистратура. Мне бы, говорю, насчет лечебного голодания. Вот у вас тут в перечне услуг на стекле указано. Женщина в окошке смотрит на меня оценивающе. Явно ставит предварительный диагноз. Это, говорит, вам на шестой этаж, к Татьяне Сергеевне. В отделение функциональных состояний.

Иду. В коридорах вид полузапущенный, как и в кардиоцентре. Надеюсь, и здесь качество лечения никак не связано с внешним видом заведения.

Татьяна Сергеевна в тот момент, когда я подошел к ее кабинету, как раз кого-то выпускала, дверь в кабинет была открыта.

— Вы ко мне?

О да. Легкость, с какой я проник к заведующей отделением, казалась мне свидетельством того, что я на правильном пути.

Чувствуя, что времени у меня самая малость, я буквально в пять-шесть фраз вложил всю свою трагедию и выразил надежду, что столь проверенный, как голодание…

Она хладнокровно измерила давление — нормальное.

— Я не уверена, что в вашем случае показана лечебно-разгрузочная терапия.

— То есть?!

— Такие тревожные состояния успешно купируются медикаментами.

Стоп, стоп, стоп!

— Но я-то верю и думаю…

— У вас какой вес?

— Девяносто три. Сейчас.

— При росте?

— Сто восемьдесят семь. Есть еще что сбрасывать, по-моему.

Но не по ее мнению.

— Сейчас применяются очень хорошие, надежные медикаменты.

Меня смущает, что заведующий отделением голодания не рвется мне навязать свой коронный метод, а, наоборот, толкает в толпу таблеток. Все книжки на тему разгрузочной терапии как главное достоинство этого лечения выставляли как раз то, что при нем в организм ничего не вводится, а, напротив, выводится все вредное. Сбитый с толку неожиданным поворотом разговора, я занервничал еще больше.

— Но вы знаете, при моем… при моей ипохондрической… ну, не хотелось бы принимать лекарства.

Господи, не рассказывать же ей, куда я выбрасывал таблетки во время кащенковского лечения.

Татьяна Сергеевна сделала стойку:

— Это вам где поставили диагноз ипохондрия?

Нет, нет, стал мысленно извиваться я, как бы ей объяснить, что это не диагноз, а просто случайная тряпка из обрывков литературного хлама. Чуть ли в каждом русском романе это состояние упоминается, и…

— Это я как бы сам, это…

Одним словом, ничем закончилось это посещение. Она не заметила даже, что я три дня уже ничего не ем. Не почувствовала запаха ацетона изо рта у меня, не отметила нарастающей желтизны моих белков. Я уже нахожусь на переходе от стадии пищевого возбуждения к стадии нарастающего ацидоза, а меня уговаривают принимать вонючую химию. Тоже мне специалистка! Какое-то шарлатанство наоборот. Ненормальная жрица, отгоняющая желающих поклониться ее божку.