Чтение онлайн

— Хотя бы и так… Но ведь удар нанесен достоинству и чести всего нашего поколения.

— Что же ты думаешь обо всем этом? — спросил я, не желая спорить.

— Я думаю, что причина всех неприятностей, обрушившихся на наши головы, одна — человек, которого сейчас почти никто не вспоминает…

— Кто же это?

— Саад Заглул!

Я не смог удержаться от смеха, а он принялся горячо доказывать свою мысль:

— Когда он постарался возбудить гнев народных масс и польстить им, он ругал короля, тем самым бросив в землю дурные семена, которые продолжают расти и множиться, как раковая опухоль, и будут расти до тех пор, пока не уничтожат нас…

В кафе «Пальма» было безлюдно. Талаба-бек Марзук задумчиво глядел на спокойную воду канала Махмудия. Он развалился в кресле, вытянув ноги и подставляя себя теплым лучам солнца. Мы перебрались в этот зеленый район Александрии, чтобы спокойно отдохнуть.

Мне думалось, что, как ни горяч и нервозен мой приятель, он все же заслуживает некоторого сочувствия. Ведь ему приходится начинать новую, трудную жизнь после шестидесяти лет. Он завидует своей дочери, находящейся в эмиграции, и не сомневается, что посягательство на его капитал есть не что иное, как посягательство на незыблемость веры, на законы аллаха, на древние традиции.

— Узнав, что ты живешь в пансионате, я не хотел там оставаться… Я выбрал его, надеясь, что найду там лишь хозяйку.

— Почему же ты изменил свое мнение обо мне?

— Я подумал и решил, что история не знает доносчиков старше восьмидесяти лет!

Я расхохотался.

— А ты разве боишься доносчиков?

— И в самом деле, у меня нет причин бояться, разве что я иногда занимаюсь словоблудием, — ответил он и с возбуждением продолжил свой рассказ: — У меня нет дома в деревне, а воздух Каира все время напоминает о моем унижении. И вот я вспомнил о своей бывшей любовнице и сказал себе: революция отняла у нее мужа и капитал, следовательно, мы найдем общий язык… Почему аллах отказался от политики силы? — спросил он и, видя, что я не понял вопроса, разъяснил: — Я имею в виду бури, ураганы, наводнения и прочие катастрофы.

— Ты считаешь, что ураган может погубить больше людей, чем бомба в Хиросиме? — спросил я в свою очередь.

Он негодующе замахал рукой:

— Ты повторяешь коммунистическую пропаганду, лисица! Беда человечества в том, что Америка не решилась установить свое господство над миром в тот момент, когда она одна владела атомной бомбой!

— Скажи мне, ты что, собираешься возобновить роман с Марианной?

Он звонко рассмеялся:

— Что за идиотская мысль! Я старик, изнуренный годами и политикой, и расшевелить меня может только чудо. Что же касается Марианны, то от всего женского у нее осталась только одна косметика…

И он вновь захохотал.

— А ты разве забыл свои похождения? Я читал в журнале о твоих проказах, о том, как ты гонялся за юбками на улице Мухаммеда Али.

Я рассмеялся, ничего не отрицая.

— Ты вернулся наконец к религии? — спросил он.

— А ты? Мне иногда кажется, что ты не веришь ни во что.

— Как же мне не верить в бога, — сказал он с ненавистью, — ведь я горю в аду!

Ты и тебе подобные созданы для того, чтобы гореть в аду. Аллах никогда не благословит тебя ни на что. Ты отлучен от чистого источника веры так же, как дьявол отлучен от божьей благодати.

Часы в холле пробили полночь, им отозвались эхом углы во дворе.

Я сидел, утонув в мягком кресле. Лень и тепло разморили меня, лишили сил подняться и лечь в постель. С тех пор, как я уединился в своей комнате, меня стало тяготить одиночество, но я говорил себе, что после восьмидесяти лет бесполезно жалеть о чем-либо, чего-то желать.

Вдруг дверь без стука отворилась и на пороге появился Талаба Марзук.

— Извини, — сказал он, — я заметил свет в комнате и подумал, что ты не спишь…

Я был очень удивлен этим визитом. Сегодня вечером Талаба-бек выпил больше обычного.

— Знаешь ли ты, сколько я трачу в месяц на лекарства, витамины, духи, бритье и прочее?!

Я ждал, что он скажет еще что-нибудь, но он закрыл глаза и молчал. Очевидно, силы его иссякли. Он с трудом доплелся до двери…

Площадь, где проходили торжества по случаю дня рождения пророка, кишела народом, как в Судный день. В небо взлетали ракеты. Вспыхнул свет, разгоняя вечерний мрак. Перед главным шатром остановился «роллс-ройс». Из него вышел Талаба Марзук. К нему поспешили, кланяясь, какие-то знатные господа. Этот человек совмещал в себе духовную и светскую власть.

Хозяин «роллс-ройса» заметил меня и высокомерно отвернулся. А ведь ты не раз приходил ко мне пьяный, так же как пришел в тот вечер.

В пансионате не было ни души. Я сидел в холле один, когда прозвенел звонок. Я открыл оконце на двери, как это делала Марианна. Передо мной было лицо, такое прекрасное, что у меня защемило в груди, — смуглое лицо крестьянской девушки с тонкими чертами, с огромными блестящими глазами.

— Кто ты?

— Я Зухра.

Она произнесла это с такой простотой и уверенностью, будто, назвав свое имя, уже объяснила все.

— Чего же ты хочешь, Зухра? — спросил я с улыбкой.

— Мне надо видеть госпожу Марианну.

Я открыл дверь. Она вошла, держа в руке небольшой сверток. С головы до ног она была закутана в черное покрывало. Оглядевшись вокруг, девушка спросила:

— А где госпожа?

— Скоро придет. Посиди…

Зухра села на стул, положив сверток себе на колени. Я вернулся на свое место и предался новому занятию — стал разглядывать девушку. Я любовался ее крепкой гармоничной фигурой, правильными чертами лица, цветущей молодостью. Созерцание ее приносило мне тихую радость. Мне захотелось поговорить с ней, и я спросил:

— Ты сказала, что тебя зовут Зухра?

— Зухра Саляма.

— Откуда ты, Зухра?

— Из Забадии.

— У тебя назначена встреча с мадам?

— Нет.

— Значит…

— Я пришла увидеться с ней.

— Ты с ней, конечно, знакома?

— Да.

За всю свою жизнь я не встречал такой красивой девушки.

— Давно ты живешь в Александрии? — спросил я.

— Я не живу в Александрии, но я бываю здесь с отцом.