Чтение онлайн

— Джимми, когда мы скажем Энн Мари?

— А что мы скажем Энн Мари? Этот парень, он будет жить с тобой? Или ты к нему переедешь?

— Нет. Никто никуда не переедет. Мы с ним сегодня виделись. В последний раз.

Его лицо потемнело, осунулось – казалось, оно вытесано из дерева.

— Это как – в последний раз? Так нельзя – ты же мать его ребенка.

— Да, я мать его ребенка. Он меня не бросал. Я сама сказала, что больше не хочу его видеть.

— Почему?

— Потому что не хочу. Давай сейчас не будем о нем, ладно? Как быть с Энн Мари? Думаю, нам надо ей вместе сказать.

— Тебе виднее.

— Джимми, для нее это страшное будет потрясение, и мы должны быть с ней рядом. Знаешь, что я подумала…

— Что?

— Мы с Энн Мари едем на море — коттедж был оплачен еще до того, как мама умерла, и… словом, поедешь с нами? Тогда мы и скажем – когда будем все вместе, и далеко отсюда.

Я держала в руке серебристый диск - осторожно, пальцами за край, - и смотрела, как он блестит в свете Нишиной лампы. Запись готова, завершена. И это целиком наше творение.

Конечно, без Гарприта мы бы не справились – он все смикшировал на компьютере и добавил кое-какие штрихи. Но на самом деле, он сделал то, что мы с Нишей придумали в ходе бесконечных обсуждений у меня дома. В начале, будто набегающие волны, звучат низкие, утробные голоса тибетских лам; затем: «salve», - вступает высокий голос Ниши, и я отзываюсь: «salve», - будто эхо где-то на горных склонах Тибета. Потом снова ламы, потом опять наши «salve», потом «Salve Regina» от начала до конца — я спела так чисто и правильно, как только могла. А на словах «ad te clamamus» вступала Ниша — она пела на пенджаби обрывочные фразы, ее голос уносился все выше, а фоном шли сэмплы индийских ударных, и все это безумие сначала нарастало, потом затихало постепенно, а «Salve Regina» становилась слышнее, и Ниша просто говорила: «Славься, Царица, Матерь милосердия, жизнь, отрада и надежда наша, славься». Потом все затихало – только «salve, salve, salve» повторялось в конце, будто эхо.

— Просто класс, — улыбнулся Гарприт. — Вне конкуренции.

Мне не терпелось показать диск маме с папой, дать им послушать, но по дороге домой я задумалась: а что они скажут? Нас с Нишей волновало только одно – как бы его закончить, довести до ума, - и о том, как они это воспримут, я даже не думала. Но теперь я вспомнила, что папа сэмплированную музыку терпеть не может, так что ему, пожалуй, и не понравится; а мама, наверно, могла бы решить, что нехорошо так исполнять «Salve Regina», особенно после того, как я ее пела на бабушкиных похоронах.

Но им страшно понравилось. Хотя поначалу, мне кажется, они не знали, что и думать. Я наблюдала, как они слушали в первый раз: когда вступили ламы, у папы на лице появилась слабая улыбка, а когда я запела «Salve Regina», они переглянулись. Когда диск закончился, папа сказал:

— Потрясающе, доча.

А мама обняла меня и сказала:

— Молодцы.

— Энн Мари, поставь еще раз, — попросил папа.

— Да, сразу всего не уловишь, — сказала мама.

И мы послушали еще несколько раз. Я ждала, что они еще что-то скажут - как все вместе звучит, или впечатление какое производит, или еще что-то заметят, но мама только сказала:

— Великолепно. Прямо затягивает.

А папа добавил:

— Доча, победа у вас в кармане.

И я была страшно рада, что им понравилось. Но потом, у себя в комнате, я ощутила: что-то не так. Будто они чего-то не уловили. А мне, на самом деле хотелось, чтобы им не только понравилось, но чтобы они эту музыку поняли. А этого, похоже, не случилось.

Во вторник утром я должен был отвезти машину на техобслуживание. Даже если у тебя вся жизнь летит под откос, машиной заниматься надо. И кроме меня ей заняться некому - у Джона дочка родилась, у него теперь дел по горло.

Вчера мы с Энн Мари снова заходили к ним в гости — один я бы, наверно, не смог. Триша вся светится, Джон сияет, дом битком набит разными подарками для новорожденной. А в люльке маленький кулек с мятым от сна личиком.

Автомастерская находилась в переулке неподалеку от Бриджтон-Кросс. Мы с Джоном давно сюда ездим: Джо, ее владелец – наш друг еще со школы, и мы в группе вместе играли, когда были молодые да зеленые. Теперь он неплохо устроился: нанял двух механиков и обзавелся уютным домиком где-то в южной части города.

Джо выбрался из-под машины — руки у него были черны от масла.

— Рад тебя видеть, дружище. Как старшой поживает?

— Замечательно. Триша на днях родила ему дочку.

— Молодец. Передай ему большой привет.

— Обязательно. Когда закончишь, хотя бы примерно?

— Приходи где-нибудь через час. Но если не успею, заедешь еще раз, хорошо? Сегодня столько работы свалилось.

— Ладно, старик. Тогда пойду, погуляю.

Я миновал ротонду на Бриджтон-Кросс — ее, похоже, недавно покрасили, но вид у нее все равно обшарпанный и унылый. А вот здания смотрятся куда лучше. Когда я был маленький, фасады домов были сплошь заляпаны грязью, теперь же их подновили, поставили домофоны и вообще навели красоту. На Мэйн стрит я бывал когда-то чуть не каждый день, но теперь почему-то мне казалось, что вижу эту улицу впервые, будто раньше тут ходил не я, а совсем другой человек. И сам город казался мне чужим, словно я и не жил в нем столько лет.

Потом я увидел ее — точнее, пустырь на том месте, где она стояла. За углом, в двух шагах от Мэйн стрит. Не знаю, почему мне стало так тошно. Года два назад городской совет решил снести несколько школ — якобы чтобы сэкономить средства на ремонт остальных; поднялась такая шумиха по этому поводу. Я знал, что именно эту школу хотели снести, но пропустил новость мимо ушей. В конце концов, какое мне дело — я ходил в школу без особого восторга и еле дождался выпускного. И потом, мы давно уже переехали из этих мест, никто из родных тут не живет. Здание, конечно, не представляло из себя ничего особенного, это вам не памятник архитектуры — просто заурядная типовая школа, каких немало понастроили в шестидесятых. И все-таки, когда я завернул за угол и увидел этот пустырь, мне будто дали прямо под дых.

Я перешел дорогу, остановился и посмотрел вокруг. Место, где стояла школа, казалось огромным, гораздо больше, чем было само здание. Повсюду валялся строительный мусор; свалка была огорожена металлическими шестами, краска на них давно облупилась. Куски асфальта, обломки старых кирпичей и обрывки полиэтиленовой пленки валялись в лужах среди собачьего дерьма. Во мне все закипело от злости. Школу снесли, скорее всего, больше года назад. Неужели с этой грязью ничего нельзя было сделать? Засыпать землей, посадить пару кустиков, чтобы смотрелось приличнее? Как же так, почему те, кто живет по соседству, каждый день должны видеть в окнах эту помойку?