Чтение онлайн

Автобус катил за город, к Киевскому морю. «Бу-бу-бу… вольфрамовая мормышка…», «бу-бу-бу… Клавка – редкая стервоза…» – слышал я сквозь дрему.

Многие рыбаки отходили недалеко от берега и, пробурив пару лунок, ждали рыбу. Папа Жора рыбу искал. Неутомимо носился по льду, оставляя позади множество прорубленных лунок. Как сейчас вижу его – в широком парусиновом плаще поверх ватника и шапке-ушанке. Плюет на ладони и, схватив древко тяжелого ледоруба, колет стальным наконечником толстый лед.

– Прынц, как учеба-то? – спрашивает, закурив.

– Нормально, твердая четверка.

– Небось, после школы пойдешь в институт?

– Наверное.

– Это правильно. Если Бог дал мозги, то их нужно использовать, а ты у нас гаврик башковитый… Знаешь, я ведь когда-то учился в институте, на инженера. Но с третьего курса ушел на фронт. Потом якобы за политику – в письме другу написал несколько крепких слов про Сталина – сел в тюрьму. На десять лет! Потом в ссылку покатил. И закончил свою трудовую биографию слесарем лекальщиком на заводе. Вот и все мои институты, э-эх… Ладно, пробей-ка новую лунку, а то замерзнешь!

Обессилевшей рукой я брал ледоруб. Минут через пять, однако, мое окоченевшее тело разогревалось, появлялась вера в себя. Я остервенело скалывал лед, даже расстегивал свой ватник, а папа Жора, поглядывая на меня, кривил губы в довольной улыбке.

ххх

– Вот как бывает: и погода хорошая, и рыбаки мы, вроде бы, неплохие. А не клюет.

– Да, – соглашаюсь, с трудом сдерживая радость.

Наконец-то! Сейчас мы смотаем снасти и направимся к берегу, к автобусу. Там, в автобусе, – тепло, там горе-рыбаки уже пьют водку и рассказывают небылицы о своих прежних уловах.

Папа Жора напряженно смотрит куда-то.

– Сматываем удочки! – кричит вдруг.

Вдали, по белоснежной глади, ползут черные точки. Одна, вторая, третья… Впереди, сзади – повсюду! Поначалу они кажутся разрозненными, но, присмотревшись, замечаю, что точки ползут в правильном порядке – навстречу друг другу, замыкая кольцо.

– За мной! – командует папа Жора.

Какие тяжелые валенки! Деревянный чемодан больно ударяет углами по спине. Поскальзываюсь и падаю, растянувшись на льду.

А черные точки увеличиваются, превратившись в мотоциклы Рыбнадзора.

– Прорвемся! – кричит папа Жора.

Расстояние между нами и мотоциклами сокращается. Следом за нами бегут несколько рыбаков, тоже надеясь вырваться из окружения. Но шансов у них нет. А мы – вырвались!

Неожиданно один мотоцикл меняет направление и, нарушив единую линию, устремляется за нами. Все – дальше бежать нет смысла. Папа Жора останавливается.

Мчится мотоцикл, взметая за собой снежные вихри. Тормозит возле нас. Милиционер в тулупе сжимает руль, подгазовывая. Уши его шапки опущены и завязаны под подбородком:

– Ты куды, сука, бежишь?! Или хочешь, щоб тебя персонально отвезли у отделение? То я сейчас устрою!

Папа Жора молчит. Плащ его распахнут, грудь под ватником – ходуном. Я, перепуганный, невольно останавливаю взгляд на его лице – сквозь маску старости просвечивает лицо отчаянного, крепкого мужчины, полного сил и жизни. Еще меня поразил его взгляд: не злой, а какой-то необычайно строгий…

Не знаю, почему тот мент из Рыбнадзора, выматерившись, развернул свой мотоцикл и уехал. Смешно предположить, что он испугался ледоруба в руках папы Жоры. Быть может, у милиционера вызвали жалость эти два беглеца-нарушителя – старик и подросток? Или смутно почувствовал в том старике некое величие?..

 ххх

На девятый день после его смерти меня к себе пригласила тетя Сима. Налила в рюмки водку, подала на стол закуску. Перед тем как выпить, сказала про воздушные мытарства и про душу папы Жоры, которая теперь отошла от земли.

– А знаешь, Сережка, ведь наш Георгий был сыном генерала царской армии! Да, генерала артиллерии Андрея Пригоровского. В революцию красные его расстреляли. К счастью, их кухарка забрала к себе пятилетнего Жоржа и усыновила его. Я ту кухарку еще застала в живых. А после войны и лагеря Жора ходил на Подол, где его стриг парикмахер – их бывший конюх. Но Жорж никому не говорил о своем происхождении.

– Надо же. Значит, он – потомственный дворянин, – удивился я.

– Представь себе, что его крестным отцом был последний губернатор Киевской губернии. Ну-ка, погодь.

Поднявшись, тетя Сима ушла в комнату и вскоре вернулась с небольшой сумочкой. Достала оттуда затертую открытку из плотной бумаги, с едва видимым блеклым крестом вверху.

Бережно раскрыв открытку, немного отдалила ее от себя, затем прищурилась, стараясь найти желаемую строку:

– Свидетельство о крещении… Свидетельствует о том… Таинство совершил… Ага, вот. Крестные родители: Федор Федорович Трепов, генерал-губернатор Киева, – она развернула этот документ лицом ко мне. – Да, жизнь у моего Жоржа получилась горькой, как полынь…

Я смотрел на эту затертую от времени бумагу, и перед моим мысленным взором возникали гранитные плиты на заброшенных монастырских кладбищах, где были похоронены царские военачальники, известные украинские и русские ученые, дворяне. Надписи на тех плитах тоже потемнели и стерлись, и все вокруг них поросло травой и бурьяном.

С друзьями мы тогда часто лазали по тем заброшенным кладбищам, искали там, сами не знали, чего…

ххх

А папа Жора лежит на Берковецком кладбище. На линзе, прикрепленной к гранитной плите, его фотография – в полупрофиль, где папе Жоре лет пятьдесят: умное, мужественное и удивительно красивое лицо с благородными чертами. Сын генерала царской армии!

На той же гранитной плите заблаговременно приклеена и другая линза – с фотографией тети Симы. У нее фамилия мужа. Она моложе его на восемь лет. А сколько ей Бог отмерил прожить?..

И шумит над той плитой береза. На киевских кладбищах вообще очень много берез…