Парадиз
Шрифт:
Сиятельная Зарайская шла по коридору, перестукивая острыми каблуками, маня призрачным светом золотых волос, зовуще мерцающим из-под них поясом:
— Там ребята буклеты подвезут, — обернулась она через плечо, глянув на Дебольского, и красное платье заиграло вокруг ее ягодиц, обтекая напряженные, перекатывающиеся при ходьбе мышцы, манкие ямки, тяговитый, долгий скат бедра. — Все равно разворот не найдут — встретим через дорогу, — и отвернулась, опалив журчанием глаз.
А Дебольскому за пустыми словами снова почудился вопрос: было — не было?
Этими буклетами мог заняться кто угодно. Охранники, баеры с первого этажа, сами водилы. Можно было объяснить по телефону. Но Зарайской не сиделось на месте, будто она не могла замереть и на секунду.
— О, Палыч, привет! — неожиданно догнал его на лестнице веселый окрик, такой живой и привычный, что будто рывком сдернул пелену наваждения собственных мыслей.
Дебольский вынужденно задержался — снова потеряв повисший в воздухе вопрос.
— Привет, — он хотел было на ходу подмахнуть Климчуку рукопожатие, но тот, радостно улыбаясь, задержал его ладонь, не дав уйти, и Деболському пришлось крикнуть в спину: — Я догоню.
Хотя он даже не понял: заметила это Зарайская или нет.
— На подхвате? — насмешливо хмыкнул Климчук, чутко уловив унизительный полутон. Но и сам не удержался: проводил взглядом бордовое платье, острые ключицы, звон каблуков.
Дебольский нахмурился.
Как глупо на его месте было поддевать того, кого собираешься просить, на чью помощь уповаешь.
И вдвойне глупо, если просьба еще не произнесена. Однозначно можно было сказать только то, что Климчук всплывал на горизонте, лишь когда ему нечего было делать или срочно требовались деньги.
С появлением Эльзы Павловны у Климчука необычайно резко прибавилось работы. Он больше не заявлялся: не забегал поболтать, не тормозил на лестнице, не флиртовал — не носил шоколадки — девчонкам-кадровичкам. Был человек — и не стало человека.
А тут вдруг объявился:
But it’s going through my mind,
That she’s always in your mind…
— Слушай, Палыч, — предсказуемо начал он, глянул наверх — на убегающий от лестницы стеклянный коридор. Брови его озабоченно нахмурились, а на губах, будто против воли, по незнанию хозяина, заиграла радостно-возбужденная улыбка: — But it’s going through my mind,
That she’s always in your mind…
Поймал нетерпеливый жест исподневольного собеседника и засуетился:
— Слушай, тут вот какое дело, — нервозно рассмеялся он. И добавил то, с чего должен был начинать: — Просьба есть.
Дебольский, чтобы не тратить времени, понятливо потянулся во внутренний карман пиджака:
— Я уже понял, — хмуро буркнул он.
Но тут Климчук удивил. На бумажник глянул без интереса, только больше занервничал, заозирался, поглядывая в сторону тренерского. Где сторожевым псом, бдящим чужую ширинку, залегла неподкупная томная дева — Эльза Павловна.
Климчук потер переносицу, помялся и, мучительно путаясь, заелозил по словам:
— Слушай, Палыч… мне надо отпуск подписать. Но только… — ерзал и ерзал он по буквенным сочетаниям, не в силах уложить логическую цепочку простейшей бюрократически-прелюбодейской аферы.
Дебольский бросил взгляд вниз, в холл, который давно покинула блистательная Зарайская с тепленьким, млеющим дурачком Волковым.
— Какой отпуск? — раздраженно бросил он. Пытаясь убрать бумажник обратно.
Но руку его перехватил Климчук. Чьи неприятно влажные пальцы преступника оставили на кисти Дебольского свой склизкий след.
— Мне надо не афишируя, — тихим голосом добавил подзабытый приятель. — Так, чтобы ты сам в бухгалтерию сдал.
Вызвав если не оторопь, то удивление:
— А тебе завотделом-то подписал?
Климчук, пребывая одновременно в суетливо-возбужденном и приподнятом настроении, нервозно напел:
— But it’s going through my mind,
That she’s always in your mind…
Что не могло скрыть радостной красноты его вечно сероватых щек. И Дебольский понял то, о чем должен был догадаться, едва завидев поющего Климчука на лестнице: воссошлись.
— Да подписал-подписал, — и охотно, поспешно пояснил: — Просто пусть эта ваша, — презрительно бросил он в сторону второго этажа и полной, неуместной, самоотверженной Эльзы Павловны, — пусть думает, что я в командировку еду. А ты сам заявление передашь, она и не увидит. — И горячо прижал ладонь к груди: — Ну очень надо! — Посерьезнел, нахмурился, с твердой уверенностью, что найдет сочувствие и понимание, глядя Дебольскому в глаза: — Ты же понимаешь, там ребенок.
И тот, конечно, кивнул.
А самому вдруг послышалось: все мы люди… пока хочет… не откажется…
Дебольский ощутил изысканный привкус легкого омерзения. Надо признать, «там же ребенок» звучало куда красивее сравнения Зарайской. Благороднее, деликатно сглаживая неприятные на слух углы.
Но жалко ему почему-то стало не Климчуковскую жену — опять безбожно обманываемую, — а неловкую, нелепую Эльзу, так бездарно провалившую свою высокую миссию.
— Ладно, не вопрос, — кивнул он. Потому что не мог ответить по-другому.
Потому что все мы люди.
Климчук предсказуемо просиял:
— Слушай, спасибо. Правда, очень… — пустился было в вязкую зыбь благодарностей, но сбился на полпути, тут же некстати добавил: — Слушай, ты мне еще сорок рублей не сможешь одолжить? До лета. Я как вернусь, — ненароком проболтался он, и стало понятно, что командировка будет со второй семьей, на море, на солнце, на пляже, средь пальм и верблюдов, — сразу верну…
Дебольский отделался от приятеля с грубоватой, почти хамской поспешностью. Отговорился тем, что при себе не имел такой суммы. И снова удивился вечно правой Зарайской. Уже не понимая, зачем она тогда брала на работу эту Эльзу, договаривалась, тащила на себе, отбивала зарплату, выгораживала ее: неумную и неловкую? Если сама знала, что все это бесполезно. Зачем, если понимала и не оставляла шанса, что будет иначе?