Чтение онлайн

Богу, которому молится всякий, хоть сколько-то усвоивший основное правило социума: подмахивай и не выделяйся.

Она, беззастенчиво блистая, осеняла кабинет дымным взглядом, шепотом журчания воды и, смеясь, была здесь и не здесь.

Зарайская болтала о чем-то с Антоном-сан, откинувшись на спинку стула и взведя острые плечи, обтянутые молочно-белым платьем. Оголившим теснину груди, темную впадину между ключиц. Обрисовавшим руки, живот, острые жаркие колени. Так плотно сжатые, будто их невозможно было развести. И Дебольский ощутил запах, исходящий от ее тела, от горячих впадин подмышек, от мокрой шеи, алчно смятой одежды.

Хотя по кабинету плыл лишь привычный горько-сладкий аромат, смешивающийся с пряным духом цветов, — у ног Зарайской стоял огромный букет свежих алых роз.

Непонятно кем принесенный: Азаматом или опустошенным обожанием Волковым.

— Александр Павлович! — мысли его были резко сбиты и безжалостно попраны лучшим из всех руководителей, трепетно обожаемым козлом Сигизмундычем. Чей надсадно тонкий голос жестоко сокрушил в звуковосприятии Дебольского впитываемую им смеющуюся Зарайскую.

Михаил Сигизмундович Богарне — апологет внешнего приличия, апостол правил и минутных стрелок — топорщился в дверях своего кабинета.

— Александр Павлович, на вас корпоратив через шесть дней, а вы себе опаздывать позволяете? У вас уже все готово? — Дыбился значком компании размером с его собственный цыплячий кулачок, готовый властию своею карать опоздавших. С огромными часами на левой руке, отсчитывающими двадцатую минуту отсутствия тренера-методиста Александра Дебольского.

Которому было тридцать пять лет, а он как маленький мальчик был по-прежнему готов сиять голыми половинками на радость начальству.

И в первое мгновение в нем даже вспыхнул и затрепетал привычный плюгавый, холуйский страх: он забыл про корпоратив для приезжих КАМов и опоздал! Дебольский привычно, трусливо воровато бросил взгляд на часы.

Увидел минутную стрелку с отраженным в ней бровастым, петушино мелким лицом Сигизмундыча. И в ушах его злой издевкой, унижающей, оскорбляющей правдой прозвучало:

«Да какой мужик будет сидеть на такой работе?»

Прожгло и разлилось в теле, в печени, в пенисе.

Чтобы он разом как один вспомнил все эти ежегодно повторяющиеся, тошнотворно похабные дешевые корпоративы, устраиваемые для приезжих. К которым никто не относился серьезно, которые всегда выливались в гнусную пьянку. Которые каждый год унизительно вел Дебольский — и только он один.

А вслед за этим неподвластной морской волной — мгновенным, самозабвенным, раскрепощающе насладительным скотством — начало разливаться, сладко и мерзко вскипать в венах бешенство.

Он вдруг остро до ожесточения почувствовал всю лицемерную убогость, мелочное пресмыкательство, трусливую угодливость, которая была альфой и омегой существования в такой конторе. Облепляла, впитывалась в поры, в мозги и мыслеощущения, становясь привычкой и способом жизни, из которого уже невозможно вырваться, как невозможно выбраться из себя самого.

— У вас ко мне что-то срочное? — против всяких неписанных правил заговорил он первым, не дал Сигизмундычу греющего душу мгновения страха. Той томительной, позорной секунды, когда провинившийся еще не уверен, еще бьется, теплится в мочевом канале перепуганная желтая струйка надежды: может, не заметил? может, не скажет? может, повезет? — Без меня никто не управится? Бутылки не купит? — с деловитой издевкой, надменным кривлянием самоуничижения поинтересовался он.

И сунул руки в карманы брюк.

Задрав полы пиджака, расставив ноги — в той упоительно удобной, хамски неприличной позе, которую нельзя было позволить себе в «ЛотосКосметикс».

— Александр Павлович… — упал шеф голосом. Сигизмундыч — апостол дресс-кода, миссия корпоративной этики, проповедник, гуру и апофеоз напускного корпоративного пафоса — растерялся страхом интеллигента перед гегемоном из подворотни. Доставив Дебольскому смачное, густое, подловатое удовлетворение. И даже испугом истончился перед тем состоянием, когда чужое исступление ломает твои собственные правила игры. — Вы забыли, где находитесь?

— Нет, я помню, — с восторгом опрощения и опорожнения желчью пожал плечами Дебольский. Оглядел изысканно-деревенско-элитарный офис «Лотоса». — Что? Я опоздал? Вы без меня пропадаете? Ну ты уж меня пожалей, а? — с наслаждением безразличного ко всему сладко безответственного хулигана перешел он на скотское «ты». — Войди в положение, — поставил брови резким углом. — А то кто же без меня проведет похабный корпоратив, а? Кто будет по сцене скакать? Я же очень хороший, весьма ценный специалист! Кто как не я? Я же знаю все методики, могу уговорить кого угодно, а? Я же обаятельный, просто вершина коммуникабельности. Полностью соответствую «корпоративному запросу»! — собрал он пальцы в кольцо, оттопырил три кверху в том самом издевательском жесте «mucho bene», которым никогда не пользовался. — Видишь костюм какой — полторы зарплаты, — резким махом самоубийственно распахнув руки, бросил он. — Белый верх — черный низ. Все очень-очень прилично. Ты прости, а? Прости мне эти, — глянул он на часы, — двадцать минут.

Верша судьбы в этом маленьком, пресном, всем безынтересном курятнике, Сигизмундыч не умел работать, а не умея работать, он устанавливал правила. Бессмысленные, бесполезные, всем действующие на нервы. В самый раз подходящие для этой фирмы. Фирмы с глупым названием, с глупым менеджментом, с дикой текучкой. Которую стряпали по зарубежным лекалам, наклеивали их суперклеем на совковую ментальность — получали на выходе балаган. Залакированный, замаскированный, дешевый, глупый, непродуктивный балаган. Позор и показуху.

И самым главным и важным здесь было прийти — прийти! — вовремя. Это потом можно болтать с приятелем, втихушку в одиночестве или в компании лазить по сайтам знакомств, разглядывая телок, коллекционируя гигабайты порнушных фоток, как делал это раньше Волков, пока не потерялся, не заблудился в манком запахе тела Зарайской, обсуждать футбол, машины, бабки. Читать, курить или пить кофе. Но прийти надо было вовремя! В этом этикет. В этом корпоративная правильность лицемерия.

Которая наверняка — простительно, искупительно, лизоблюдски — не распространялась на Зарайскую. Она могла себе позволить — ей было все равно.