Парадиз
Шрифт:
Она крутилась на месте и будто инстинктивно прятала от толпы телефон. Наверняка понижала голос, хотя в таком гомоне никто не мог ее расслышать.
И вдруг там — в трубке — ей что-то сказали, и растерянный, почти испуганный взгляд Зарайской метнулся к окну. Потом к двери.
Она опустила аппарат и на мгновение пальцы нервным движением прижались к губам. И на лице ее с подрагивающей улыбкой застыло выражение какой-то мутной растерянности, трепета, взгляд ее заметался по залу. Пока случайно не остановился на стоящем в углу Дебольском.
Она дрогнула — блеснула зыбь на платье — и принялась протискиваться ему навстречу. Тесно сжатые юбкой ноги чуть семенили, и брови ее все еще беспокойно кривились.
— Сашка! — тихим, горячим шепотом позвала она. И глаза ее смотрели одновременно смеясь и умоляя. Тонкие, подвижные губы подрагивали от какого-то странного нервного возбуждения. — Сходи со мной! — она схватила его за рукав.
И тут же с нее будто слетела растерянность, Зарайская оживилась, преисполнилась решимости и потащила его за собой к двери. Побежала так быстро, как позволяла узкая юбка. Пальцы хрупкой Зарайской оказались почти обжигающе горячими.
В коридоре, стоило за спиной захлопнуться стеклянной двери большого конференца, сразу стало холодно и сумрачно.
— Куда? — только тут, в звенящей тишине, спросил Дебольский.
Она распахнула дверь кабинета, сдернув с вешалки пальто. И принялась кутаться в него на бегу, прямо в коридоре:
— Да так, — и улыбнулась, легко передернула плечами. Странным движением, будто сдобренным нервным напряжением: — Нужно.
И уже на лестнице, торопливым речитативом перестука каблуков считая ступени и цепко продолжая держать и тянуть за собой Дебольского, рассмеялась. Звонким судорожным смехом. Принялась что-то сбивчиво объяснять:
— Ты понимаешь… он просто из Самары. Сейчас вот приехал. Просто так. Только с днем рождения меня поздравить. И сразу уедет… ты понимаешь…
Дебольский затормозил в самом низу лестницы — удивленный несоответствием:
— У тебя день рождения в августе.
Зарайская тоже замерла: внезапно стих перестук каблуков. Обернулась. И на лице ее появилось странное отстраненное выражение. Глаза будто подернулись поволокой, и улыбка стала задумчивой и ироничной:
— В августе, — кивнула она. А потом ресницы ее сомкнулись: — И в марте.
— Лё-оля родилась! Лё-оля родилась! — шумели сосны. И тихий шепот разносился над пустынным пляжем. Где шумел, перекатывая ракушки на темной, влажной гальке, и вторил прилив:
— Лё-оля родилась!
На цыпочках, поджимая подолы пышных юбок, из глубины моря медленно набегали маленькие еще волны, тоже вторя, шепча:
— Лё-оля ро-ди-ла-ась… ш-ш-ш…
Ярко-желтый матрас раскачивался на волнах у берега, тяжело бил краем, опадал в приглубь волн, поднимался на невысокие гребни.
На матрасе, греясь в солнечных лучах, лежала девчонка в темных очках. И сладко жмурилась, не в силах открыть глаза. Водила истомной, ласковой рукой по горячему боку желтого гиганта, сжимая борта худенькими, нескладными пальцами. Слушала тихий шелест ветра:
— …родила-ась… родила-ась…
Перекличку птиц, мерное жужжание ленивых южных мух, треск сучьев в лесу, шепот крон, шелест гальки. Упивалась солнцем, рдеющем веснушками на голом теле. Раскрашивающим его золотыми точками, теплыми, марными, томными каплями лета. И пятнышками ожогов, розовыми отметинами неприживающегося загара.
— Лёлька-а! — раздался громкий мальчишечий окрик. — Сла-азь с матраса!
И звонкий девичий смех разнесся над волнами:
— Зачем? — прокричала она. Вскинула острые, покрытые вязью веснушек плечи и, перегнувшись, запрокинула голову назад, свешиваясь с края желтого-солнечного-горячего матраса. Тенета блеклых, неясного цвета волос окунулась в воду, рассыпалась веселой сетью, ловя золотых рыбок. — Зачем мне слеза-ать? — глаза под темными очками засмеялись, и девчонка подтянула острое колено, поджала худощавую ногу, скрывая сонную падь под лобком. — Мне лень!
— Слезай! — вспыхнул другой мальчишка. — Иди к нам!
Она расхохоталась, передернула плечами, и сеть волос затрепетала в воде, распугивая свой искрящийся улов. Темные очки оказались в ладони девушки, и глаза ее засмеялись, заискрились, отразили солнце, море, пляж, ветер, лето…
— Ну ла-адно… — изнехотя протянула она.
И одним рывком перевернулась в студеную с жары воду. Окунулась с головой, подхватилась, завизжала, выпрыгнула, взметнув над головой зажатые в пальцах мокрые очки. Матовая кожа ее заискрила каплями воды. Нескладное, худое тело заблестело в жарких лучах.
А она расхохоталась звонким, дребезжащим, волнующим небосвод смехом и побежала к кромке моря.
Высоко задирая покрасневшие коленки. Размахивая руками, ломкие кисти которых, казалось, совсем истончились в солнечных лучах, ласкающих угловатое девчоночье тело.
Волны кинулись вслед за ней, лазоревые бегуньи подхватили юбки, широко взметнули их, поднялись, вздыбились, нагоняя. И объяли, охватили у самого берега пышным кружевом белой пены.
Поцелуем окружили покрытые веснушками девчоночьи ноги с острыми, ломкими коленками, красноватыми щиколотками, голубыми венками, сенью веснушек. Взметнулись вверх по бедрам — облизали их, обласкали — и отлегли…
… выпуская ее на берег из колыбели белой пены…
Девчонка с визгом выскочила из всполоха волн:
— Ну чего вам? — вскрикнула она.
И упала в ворох душного, алчущего, жаркого, пыльного полевого разнотравья, гекатомбой брошенного ей в руки. Обхватила охапку полевых цветов, окунулась в душистую сенную зелень, вдохнула удушливый запах травы и счастья. Обнимая неловкий, колющий голое тело, сноп открытосердечного, искреннелюбящего, светлосолнечного создания лета.