Чтение онлайн

Мальчик-ведущий, уже в мятой рубашке, покрытый бисеринами пота, отчего волосы на его затылке топорщились слипшимися клочками, а виски лаково блестели на свету, ел микрофон и уже с легкой хрипотцой веселил зал. Самодеятельный концерт — главный позор — давно закончился. Девочки-струны — бухгалтерши и кадровички, которые под скрипичные визги изображали настройку гитары — давно уже в легкой неформальности, чуть пьяненькие и капельку потрепанные, строили глазки поддатым парням-баерам.

Бармен-шоу периодически возникало на горизонте, но на него уже никто не обращал внимания. Толпа весело пила.

Те, что пить не собирались, давно разошлись.

Потому что в любой фирме среднего уровня интеллигентности во время подобного мероприятия контингент всегда делится на три части. Первая — и самая нелюбимая Дебольским (на фоне таких людей он чувствовал себя как-то неуютно) — это те, кто приходил на три часа. Они всегда выглядели прилично, держались скованно. Быстро, с аппетитом ели, почти не пили и разлетались сразу после подачи горячего. То есть не дожидаясь всего самого интересного.

Как когда-то говорила Дебольскому одна закодированная дама: смотреть на то, как люди пьют, — значит проходить несколько стадий. Сначала тебе весело, потом забавно, потом очень забавно, а дальше слегка недоуменно. А вот когда наступает острое чувство брезгливости и ощущение собственного диссонанса с миром — пора уходить.

Вот они и уходили. На счастье. Чем меньше трезвых глаз видело то, как ведут себя коллеги в подпитии, тем лучше.

Девочки становились развязней, чем следует. Мужики, как правило, дурнее и еще глупее, чем в обычной жизни. Таких было большинство. И гранью пития у них обычно служил момент, когда кто-то из семейных баеров начинал танцевать стриптиз, а девочки торопились сфоткаться на фоне нетвердого, бело-синего живота, торчащего в расстегнутой рубашке. На этом моменте большинство уже понимало, что пора покидать оплот корпоративного веселья.

Но непременно находились и двое-трое таких, которые напивались до свинства и теряли человеческий облик. Падали лицом в закуски или завязывали легкую, будоражащую нервы и приводящую публику в состояние легкого эротического экстаза, потасовку.

С одной стороны, Дебольский относился к ним с пониманием и даже сочувствием. С другой — его, уставшего и стеклянно трезвого организатора, чужое веселье нестерпимо раздражало.

— Палыч, там Ванька надрался.

Дебольский повернулся к Антону-сан. И с каким-то тайным злорадством отметил, что тот тоже никогда не пил. Он, кажется, вообще никогда не видел Антона-сан поддатым, хотя бывал с ним уже на десятках подобных мероприятий. Дебольскому почему-то пришла в голову довольно глупая мысль, что тайм-менеджер всегда остается трезвым, чтобы в подпитии не начать приставать к тем, от кого возможно получить по морде. Мысль была глупая, но Дебольский не удержался от ухмылки, а потому не сразу проникся тем, что ему говорят.

— Кто? — на автомате переспросил он. И нехотя начал перебирать по памяти тех, кто мог устроить дебош.

— Да наш Попов, — озабоченно пояснил Антон-сан, и между его бровями залегла тяжелая складка.

— Шутишь, — даже как-то опешил Дебольский.

Попов не напивался никогда. Он вообще твердо относился к первой категории. И обычно успевал по-тихому слиться с мероприятия, отсидев только самое положенное: до конца главной программы.

Антон-сан недоуменно пожал плечами, и лицо его выразило некоторую озабоченность.

— Ну пошли, глянем, — хмыкнул Дебольский. Уже машинально приготовившись искать в пиджаке телефон для вызова такси и бумажник для оплаты на месте.

Попов был в общем зале, как всегда, за самым дальним, самым неприметным столом. Где обычно тихо «кушал» и откуда тихо сваливал. Дебольский, только глянув, почувствовал, как уголки его собственных губ недоуменно ползут вниз.

Непонятно было даже, когда тот успел так надраться. Собственно, больше за столом никого и не было: публика «культурно отдыхала», то ли танцуя, то ли ведя в холле умные нетрезвые разговоры.

Попов сидел на своем месте один. На широко выдвинутом стуле. Прямой как палка, и плечи его выглядели так, будто под рубашку (пиджак его давно был снят и почему-то валялся на полу) засунули вешалку. Только лысая блестящая голова как-то тупо и бездарно клонилась вперед. Отчего очки скособочились и висели на одном ухе.

На столе стояла куча пустых и початых бутылок, хотя, скорее всего, Ваньке для такого состояния не понадобилось слишком много.

— Слушай, ему, похоже, сейчас плохо станет, — предупредил Антон-сан.

И Дебольский был склонен с ним согласиться.

— Вань, — подходя, позвал он.

Музыка в зале грохотала, народ шумел и переговаривался. Звенели бокалы. Бренчали вилки, хохотали дамы.

Попов услышал и с явным усилием приподнял голову. Которая тут же снова упала на грудь. Лицо его побледнело белизной, знакомой каждому, кому приходилось хоть раз наблюдать за сильно перебравшими людьми.

— Давай на выход, — поспешно бросил Дебольский, сноровисто подхватывая Попова под плечо.

Антон-сан тут же подхватил с другой стороны. И тело маленького, сухого Ваньки оказалось неожиданно тяжелым и неподатливым. Два здоровых мужика, поднимая его со стула, едва не упустили мешком валящегося коллегу на пол. С большим трудом утвердили на ногах.

Впрочем, это тоже можно было сказать весьма условно. Попов невнятно мычал что-то маловразумительное:

— Ну… о-у… у-у-у… — и, — осты-а-о-а-те…

И обвисал на их руках. Пока они, тяжело кряхтя и начиная потихоньку неуверенно пересмеиваться, волокли его по коридору. От Ваньки в лицо шел острый, неприятный запах перегара.

В холодном, накуренном и заполненном ледяным оконным ветром туалете Попова немедленно стошнило. Он выблевывал все накопленное за вечер, тяжело, всем телом обвиснув на белом фаянсе. Забрызгав раковину грязными, черно-коричневыми потеками. В которых очень странно не угадывалось даже тени закуски. Похоже, он и не пытался заедать.

— Вань, — дернул его за плечо Дебольский, — ты как?

Ему самому подобное состояние было знакомо. У каждого в жизни случаются конфузные эпизоды, когда «было весело» нечувствительным образом переходит в «сильно перебрал». И тоже приходилось блевать в туалете, поэтому мироощущение Попова, снятые очки которого он сейчас заботливо держал в руках, Дебольский представлял себе очень хорошо.