Чтение онлайн

Чего на самом деле хотел герцог Орлеанский? Некоторые считали, что он мечтал о республике, но ходило и такое мнение, будто его истинной целью являлся захват трона. В кафе и тавернах под теми колоннадами можно было обсуждать все, что угодно. Под протекцией герцога там же устроили типографии, где печаталась революционная литература. Наполовину университет, наполовину парк развлечений, Пале-Рояль стал грядкой, где взошли первые семена революции.

Но герцогу Орлеанскому это не помогло. Несколько лет спустя революционеры, собравшиеся в здании всего в нескольких десятках метров от Пале-Рояль, осудили его и отправили на гильотину – так же, как и его кузена-короля.

Бланшар считал, что ему повезло с профессией. Сам он придерживался республиканских взглядов, но умеренных. Он прожил бы и с конституционной монархией, если бы пришлось. Но если бы он заседал в Национальном собрании или в Конвенте, то где бы он сидел? Не с монархистами, это точно. Скорее всего, с жирондистами, объединившими большинство либеральных республиканцев. Рядом с радикальными якобинцами Бланшар ни за что не сел бы, в этом он был уверен. А если так, то со временем, по мере того как революция становилась все более и более радикальной, его самого послали бы на гильотину эти якобинцы, пробивавшие себе дорогу к власти. А теперь они и вовсе начали казнить своих.

Политика была скользким и опасным делом. Даже влиятельный Лафайет не удержался на плаву. Провозглашенный героем революции в ее начале, назначенный командующим национальной гвардией, он в конце концов разошелся с якобинцами во взглядах и был вынужден бежать из Франции.

Нет, думал Бланшар, в политике он бы не выжил. А вот будучи доктором – и при условии, что не выйдет за рамки профессиональных обязанностей, – он оставался в стороне от драки. Он лечил Дантона и многих других. Кажется, к нему благоволили. И это давало ему шанс спасти своих молодых друзей, рассуждал Бланшар на пути к острову Сите.

Хотя нет, спасти обоих не получится. В лучшем случае одного.

Но для этого ему потребуется хладнокровие и смелость.

Найдется ли в Париже более жуткое здание, чем старинная мрачная тюрьма Консьержери? Софи о таких не слышала. Находилась тюрьма рядом с чудесной часовней Сент-Шапель, но ничто в ее облике не радовало глаз. В громоздких башнях за массивными стенами скрывались камеры и подвалы, куда помещали заключенных перед судом и казнью, – одновременно их там могло быть до тысячи человек. И мало кто из них имел надежду.

Софи уже знала, что погибнет.

Суд, если это можно назвать судом, не занял и нескольких минут. Их вывели из-за тяжелых каменных стен Консьержери и доставили в готический Дворец правосудия, стоящий по соседству. Там два больших голых помещения были отведены под так называемые особые суды. Поистине – особые.

Софи полагала, что их вызовут вместе, но ошиблась. Этьена увели первым. Он исчез за большой дверью, и она не слышала ни слова из того, что там происходило. Наконец он вышел с посеревшим лицом. Этьен попытался улыбнуться и двинулся к жене, чтобы поцеловать ее. Но охранники не позволили ему этого и втолкнули Софи в зал суда. С глухим стуком захлопнулась тяжелая дверь.

Ее подвели к деревянному ограждению, о которое она могла опереться руками, и велели встать за ним. Напротив стоял стол, в самом центре которого сидел худой мужчина с узким лицом и пронзительными глазами, Софи он напомнил крысу. По обе стороны от него расположились еще несколько человек, очевидно судьи. В самом конце со скучающим видом устроился высокий тощий человек, весь в черном. За отдельным столом поодаль сидели еще люди – присяжные, как поняла Софи. Вдоль боковой стены шел ряд стульев. Один из них занимала крупная некрасивая женщина с черными волосами, которую Софи никогда раньше не видела.

Первым заговорил маленький человек по центру, из чего следовало, что он исполнял должность главного судьи.

– Гражданка Софи Констанция Мадлен де Синь, по Закону о подозрительных лицах вы обвиняетесь в предательстве, в принадлежности к врагам народа и революции. Признаете ли вы себя виновной?

– Не признаю, – сказала Софи как можно отчетливее.

Затем настал черед высокого человека в черном. Он не удосужился встать, когда спросил ее, встречалась ли она днем ранее со священником, известным как отец Пьер.

– Встречалась, – ответила она в полном недоумении.

– Вызовите свидетеля, – сказал человек в черном.

Крупная черноволосая женщина, сидевшая у боковой стены, поднялась и встала перед столом судьи.

Высокий обвинитель быстро удостоверился в ее гражданской благонадежности, и она поведала суду свою историю. Софи в ужасе услышала, что ее безобидное сочувствие судьбе кармелиток истолковано как нападки на революцию. Но окончательно повергло ее в смятение заявление о том, будто она с мужем подбивала своих работников и крестьян присоединиться к Вандейскому мятежу.

– Ваша дочь была в церкви, когда услышала эти слова? – спросил обвинитель.

– Да. У нее отличная память, и она сразу пересказала мне все, что слышала.

– Но это же ерунда какая-то! – вскричала Софи. – Позвольте мне отыскать отца Пьера, и он подтвердит, что ничего такого я не говорила.

– Заключенная, соблюдайте тишину, – сказал судья.

– Я не имею права на защиту?

– По Закону от двадцать второго прериаля второго года Французской республики, принятого Конвентом, – нараспев проговорил судья, – обвиняемым, представшим перед судом, не позволено иметь адвокатов и защищать себя. – Он обернулся к присяжным. – Каков ваш вердикт?

– Виновна, – произнесли они хором.

Судья кивнул и снова обратился к Софи.

– Гражданка Софи де Синь, – провозгласил он, – вы приговариваетесь к смерти через гильотинирование. Приговор будет приведен в исполнение немедленно.

На этом суд над Софи закончился.

Вместе с Этьеном и четырьмя другими несчастными она провела в камере два часа, когда появился доктор Бланшар. Стражник пропустил доктора внутрь, и он тепло обнял де Синей, однако на лице его лежала печать серьезности. Он уже знал о решении суда и пообещал договориться с тюремным священником, чтобы тот зашел к ним в камеру.