Чтение онлайн

— Это почему?

— И сам не знаю. Только у нас в штукатурном деле американскую кальму не любят, наш советский полутерок, говорят, пригоднее. Очень много материала у них падает на пат. Это действительно так, товарищ секретарь. Когда набрасываешь на стену с сокола нашей лопаткой, так прочно садится раствор, и притом — где их возьмешь, разные там стандартные рейки? В штукатурном деле мы американцев побороли.

Теперь спрашивал секретарь, а Иван все разъяснял. Когда дело коснулось и бетонирования, и землекопных работ, и кирпичной кладки, то Иван почувствовал, что секретарь тут «пасует». Он так расхорохорился, что начал ругать все неполадки, которые видел на стройке и про которые секретарь не спрашивал. И привел случай из практики своей бригады: хозяйственник велел делать галтель, не предполагая, что она удорожит работу, ну и сделали, а когда пришел инженер, он отдал приказание убрать галтель, потому что это липшие расходы и галтель, мач, к типу здания не подходит. А бригада идет на конфликт и получает вдвое за работу: первый раз за галтель, второй раз за ее уничтоженье. Потешная история! Когда дело коснулось соцгорода, Иван вовсе распоясался.

— Каждая мелочь в нашем деле пригодится; можно ли бросаться материалом, как это делается? Вот и нужно беречь каждый гвоздик. Маленькая будто штучка, а коли подсчитаешь, так большой урон хозяйству от невниманья к ней получается. Рабочий обронит гвоздик и не нагнется, чтобы поднять его. Или, к примеру, заколотит длинный и толстый, где бы впору взять потоньше да покороче; то он наколотит десяток, а в этом месте пяток и тот лишний; то забьет напрямик, где бы можно было вкось, и коротким гвоздем. А чтобы выдернуть гвоздь из старых досок да опять пустить его в дело, об этом нет и помина.

Секретарь сделался сумрачнее. Лысина его стала виднее Ивану, он поник головой.

— Вот гляжу — лес в коре гниет. Тут он залежался, а за версту отсюда бьются из-за нехватки. А в ином месте его зря изводят. Где можно было бы обойтись горбылем, берут отрезной тес; где можно было бы подобрать обрезок, режут хорошую доску; где бы поставить старую доску, ставят первый сорт. А пришьют хорошую тесину вместо горбыля — опять потеря: разница получается в стоимости громадная.

Секретарь вздохнул и остановил Ивана:

— Ладно. Ты явись на второй участок в контору соцгорода. Там тебе изряднее дело укажут. Я позвоню. Пока!

Он взялся за трубку телефона, а Иван, выходя, уже не замечал в райкоме ни шелестящих бумаг, ни милиционера. В темя вдруг ударила мысль: вызвали на выговор, а дело тем закончилось, что Иван вроде упрекал секретаря за неразбериху в стройке. Он хотел вернуться и спросить, как его за поступок накажут, но не решился второй раз идти туда, задорно махнул рукой и облегченно пошел разыскивать Мозгуна.

Он не нашел Мозгуна в цехе. Тревога его поэтому возросла: сам он никак не мог раскусить обмолвки секретаря о перемене работы. Хитрый ли это обход, чтобы изъять Ивана из бригады, или повышение за сметливость?

В большом раздумье он и в барак свой пришел. Все, кого встречал, от него отворачивались, и он сразу догадался — неладно! И в самом деле, на койке у себя он нашел протокольную выписку, а в ней значилось, что Иван исключен из коммуны, обе бригады теперь сливаются в одну и ею руководить избран Неустроев. Причины такого решения объяснялись — так и записано было — «возмущеньем ударных бригад по отношению к Ивану Переходникову, который распустил комсомольскую дивизию в одну ночь, пошел в хвосте вредных настроений и совершил непоправимое антипролетарское дело». Протокол припомнил, кто была жена у Ивана, и то, что Мозгун-де по сродству постоянно выгораживал зятя. Делались дальше предложенья «соответствующим» органам раскрыть до конца глубину связи Мозгуна с Иваном, да и самую деятельность Мозгуна переоценить заново.

Иван опустился на кровать спиной ко всем. И сразу пришло в голову, что спокойствие секретаря в райкоме — это одна только вежливость, а на самом деле его выпытывали по части «хвостистских настроений». Он в испуге выбежал из барака и побрел куда глаза глядят.

Он направился к Монастырке, теперь тоскливо торчавшей подле соцгорода. Деревянные домишки с соломенными поветями затерялись посреди каменных гигантов. Деревня наполовину была уже снесена, улица вся завалена бутом. Осенние листья метались по взрытой дороге. Иван остановился около одного фундамента, потер глаза, так и не нашел своего дома. «Вечная память, капут», — подумал он. В улице стояли гравиемойки, бетономешалки. В тех местах, где росли сады, проложены были теперь рельсы, с обеих их сторон прорыты водосточные канавы. А подле канав чего только не было: и старое валялось железо, лежали канализационные трубы, обручи от цементных бочек, негодные тачки, кучи гравия и щебня. На столбе висел плакат: «В решающий год пятилетки нет места летунам и прогульщикам в рабочем классе».

И ни одного кругом знакомого лица. Кажись, целая вечность миновала. Отец сгиб, жена с пути сбилась.

Он прошел на зады своего пепелища. Ничего, ничего прежнего. Разыскал два пенька анисовых яблонь, да в стороне дубовую верею ворот, к которой когда-то привязывал лошадь, приезжая с пашни. Прошедшее стало до боли осязаемо. Запылало внутри, и к горлу подступило знакомое удушье.

Иван глядел на прыгающие листья осенней позолоты, листья с ближних берез и ветел, еще не срубленных, на дальний берег Оки, разобнажающийся в увядании, на голубизну холодного веба и вспоминал свое детство, когда конопляными тропами бегал за овин и там озорничал с приятелями. Ветер с реки шел пронзительный и свирепый, плакал на болотных просторах, гневно шипел подле гравиемоек и экскаваторов. Он перебирал лохматые волосы Ивана, из-под картуза вылезшие. А Иван все стоял.

В механосборочный он зашел опять уже сумерками, избегая знакомых глаз. И был довален, что цех не освещался. Только в центре заметил жизнь: там шла установка головки гигантского пресса. Иван пошел туда. Пресс «гамильтон», весом свыше трехсот пятидесяти тонн, сегодня собрал вокруг себя первейших монтажников цеха. Много дней до этого бригада Гришки билась над установкой нижней части пресса на фундамент. Только недавно одолела. Сегодня предстояла главная трудность — установить головку. А кранов не было, и подъемных механизмов — тоже, недоставало такелажных инструментов; все это мешало монтажу.

Сердитый сверх меры, осунувшийся Мозгун стоял сбоку «Гамильтона» и осипшим голосом приказывал перехватить головку пресса другими талями.

— Рискованно! Бухнется ведь! — говорили рабочие.

— Больше ждать нечего. Не высосать нам из пальцев механизмы. Принимайся, ребята!

Лицо его было черно от дыма, рядом на листе железа тлели сырые дрова. Мозгун то и дело тер глаза руками. Рабочие стали спутывать цепями головку пресса. Иван, чтобы не отвлекать работающих, удалился в темь, но Мозгун увидал его и закричал:

— Читал, друже, как нас с тобой расчехвостили?

— Уж больно жестокосердно, — ответил Иван.

— Что делать?

— Разве мы с тобой чужаки какие?

— Судьба играет человеком.

— Значит, он?

— А как ты мыслишь?

— Никак.

— Плохо! Сегодня меня вслед за тобой в райком вызывали, и предложено…

— Исключить меня.

— Нет, поговорить с ним. Почему такая горячность, такая стремительность? — вот вопрос Кузьмы. Почему наскок на нас? Это очень бросилось в глаза ему. И вот сегодня я вызываю к себе Костьку.