Чтение онлайн

В салоне, где только что проходил суд, остались комиссар «Жореса» и Постышев. Они присели к столику, закурили. В жестяных кружках дымился кипяток, заваренный на таежных снадобьях.

– Чага? – спросил Постышев.

– Нет. Лимонник с толченой березкой.

– Вкусно!

– И бодрит получше любого чая.

– А как у тебя та старушка, карамзинская племянница? Помнишь, ты ее «божьим одуванчиком» окрестил?

– Канкова? Вкалывает бабулька. Только ее либерализм мучает. По всему надо «плохо» ставить, а она «хорошо с двумя минусами» дарит. Я ее инспектировал, ругал, хотел даже на губу посадить – ничего не могу поделать.

– А сам грамотный?

– Что значит грамотный? Не сравнишь же ты, Пал Петрович, старую буржуйку со мной – комиссаром?

Постышев посмеялся одними губами:

– Ишь гонора сколько… Уроки у нее берешь?

– По два в день.

– Ну и как?

– Хочешь по-английски? Я как ихний прынц на нем теперь изъясняюсь.

– А что она тебе ставит?

– Все больше пятерки.

– С минусами?

– С тремя.

– С тремя! – повторил Постышев. – Смотри, может, служебное положение используешь?

– Разрази меня гром! Я ее и за себя ругаю. Она мне раз говорит: «Ставлю вам пять с четырьмя минусами». А я, честно говоря, ни бум-бум. И я заявляю: «За повторение подобных провокаций ссажу с бронепоезда в тайгу. Я сейчас заслужил оценку „плохо“, которую и требую мне поставить».

– Пошли посмотрим, чем она занимается.

– Да они там сказки разучивают после уроков грамоты. У меня с этого дела скулы сворачиваются. Я ее приманивал на пение, а она говорит, что наши песни разучивать не может по причине их зверства.

Постышев улыбнулся.

– Романсы, говорит, я могу для вас подбирать.

– Ну?

– Ребята ей гармонь принесли, она теперь им поет нуду под переборы.

– Пошли, пошли, – заинтересовался Постышев. – Это интересно. Романсы под гармошку – это, мил друг, событие с далеко идущими последствиями.

В седьмом вагоне идут занятия.

Посреди вагона – широко расставив ноги, чтобы не качало – стоит боец и монотонно декламирует:

– Стоп, стоп! – хлопает в ладоши Канкова. – Это невозможно! Вы ничего не желаете видеть, когда читаете. Разве можно? Поглядите же только; «Встает заря во мгле холодной…» Это холодно, вы чувствуете?

Боец виновато молчит.

– Какой цвет вы сейчас видите, Гусаков? – спрашивает Канкова бритоголового бойца.

– Известно какой: понизу красный, а сверху синим придавлено, и дым из печей пистолетом торчит.

– Ах, как прекрасно, боже ты мой, как прекрасно! – волнуясь, говорит Канкова. – Все увидели это раннее утро? Ведь у каждого в деревне обязательно было хоть одно такое утро, когда восход казался багряно-синим, и тишина окрест, и дым из труб уходил в белое, морозное небо… Дайте мне, пожалуйста, инструмент.

Бойцы осторожно передают ей гармошку. Канкова трогает пальцами черно-белые переборы, и рождается грустная мелодия в бронепоезде, который несется через тайгу усмирять восстание таких же мужиков.

– Гусаков, – негромко просит Канкова, – прочитайте.

И бритоголовый Гусаков в дырявых портках и в гимнастерке, из которой он давно вырос начинает читать под музыку Чайковского стихи Пушкина. Глаза его огромны, по-девичьи красивы, голос звенит высоко. И читает он так, будто все видит, будто все это проходит у него перед взором:

Гусаков замер вместе с последним аккордом. Из темноты раздались аплодисменты. Все повернули голову: возле двери стоял Постышев.

На исходе ночи, когда на востоке, над сопками, стала заниматься серая полоска, бронепоезд, сбавив ход, подошел к деревне, занятой восставшими партизанами.

Лязгая буферами, развернув стволы орудий на домишки, лежавшие в мягких сугробах, бронепоезд остановился, и бойцы, быстро выгрузившись, пошли вверх по сопке, растянувшись в широкую цепь. Возле маленького станционного домика их окликнули. Из снежной норы, белые от холода, вылезли Кульков и Суржиков – в одних рубашках.

– Где ваши люди, Кульков? – спросил Постышев.

– Спят пьяные.

– Кто будет нести ответственность за случившееся?

– Я.

– Чем объясните все это?

– Объясняю тем, что не хотел проливать кровь человека, которого не считал врагом.

– Кем вы его считали?

– Бузотером.

– Когда в стране тяжело и кругом трудности, бузотер – это потенциальный враг. Запомните на будущее. А теперь из-за вашей сахарной сладости сколько крови придется проливать?

– Позвольте, товарищ комиссар фронта, пойти в их штаб одному. Они сейчас проспались, спирта больше нет, я наведу порядок.

– Почему не сделали этого раньше?

– Вас поджидал. Боялся, как бы не начали с ходу садить из орудий.

– Кто с вами?

– Это Суржиков. Он старик. Он ни при чем.

– Мы все при чем, – сказал Суржиков, – в нас всех одна кровь. Ты нам позволь, гражданин комиссар, тихо попробовать.

– Раньше надо было тихо пробовать. Сейчас надо громко, чтобы другим неповадно было повторять.

Бойцы вступили в деревню и взяли карабины наизготовку. Шли быстро, снег хрустко скрипел. А луна еще не растаяла. И звезды моргали белым холодом. Тихо: скотина не мычала, из труб дым в небо не тянулся. И пламя долизывало черные головешки сожженных изб.