Чтение онлайн

Видимо, старики решили, что на их век этого дома хватит, что смерть к ним придет прежде, чем дом окончательно обрушится или повалится набок. И то правда — простой ремонт не мог бы исправить дело. А перебирать капитально… Именно про такие дома говорят: пока стоит, а как тронешь — и гнилушек не соберешь. Пришлось бы им строить фактически новый дом. А зачем им новый дом, когда обоим за восемьдесят? Так что решение стариков доживать в покосившейся избушке нужно считать правильным.

Первым убрался Иван Митрич (при желании смотри мой рассказ «Поминки»), тетя Агаша осталась одна, и Паша сделалась ей даже необходима. Лучшую жницу и запевалу перегнуло в пояснице под прямым углом, зубы все выпали, отчего губы ввалились внутрь рта, и нос и подбородок, в свою очередь, сошлись почти до прикосновения. Казалось, не перезимовать тете Агаше наступающей зимы, но приходила весна, пригревало солнышко, и на обогретое крыльцо выползала обитательница избушки. Остановишься около нее, поздороваешься, заговоришь — а она все одно и то же причитает:

— Я уж молюсь, молюсь: господи, да скоро ли ты мне смерть пошлешь! Ну, что я живу, зачем? Молодые вон умирают — жалко. Мишан Балдов умер, Ванюшка Патрикеев, Николай Жильцов. Молодые все мужики. Им бы жить. У них семьи, жены и дети. А я что? Гнилушка, прости господи. Ни тепла от меня, ни света, чад один. А все никак не дотлею.

Удивительнее всего, что тлеющего тепла хватало еще, чтобы тетя Агаша дотащилась до поленницы и там с Пашей на пару водила пилой по бревну (оно и удобно, все равно сгибаться во время пилки) и в конце концов распиливала бревно на дрова. А колола Паша. Тоже колольщица-то… Поднимает колун в замахе, а ее и покачнет под тяжестью колуна.

Одиночество все больше окружало Пашу. Умерла Степанида Ивановна, которая, пока жива была, приезжала в Олепино на пять-шесть теплых месяцев, и было Паше к кому прийти, с кем поговорить. Умерла тетя Поля, главная Пашина собеседница за потягиванием из рюмочки «винца», то есть той дряни, которая иногда появляется в магазинах под названием то вермута, то хереса, то портвейна. Впрочем, тетя Поля не пренебрегала и белым винцом, в отличие от своей компаньонки, не подымавшейся выше тридцатиградусной перцовки.

— Перцовочка очень хороша, очень пользительна, потому что в ней — вещества. Согревают внутренности. Вот ей-богу. А тетя Поля ругается: что, говорит, ты, Паша, опять этот вермут или херес принесла. Принесла бы ты, Паша, беленькой. А оно, беленькое-то, крепкое, сразу в голову ударяет. А в перцовочке — вещества.

Умерла тетя Поля, и лишилась Паша своей главной подруги и компаньонки. Умерла и тетя Агаша. Ну вот, наконец-то исполнилась, казалось бы, Пашина мечта о своем домике. Осталась она в Агашиной избуше одна. Но, во-первых, по завещанию все имущество тети Агаши отошло соседям Тореевым, которые за это обязаны были взять на себя хлопоты по похоронам тети Агаши, что и было исполнено. Тореевым избушка не нужна, разве что на дрова. По всей вероятности, они позволят дожить Паше в этой избушке до конца дней. Но опять и снова — позволят. То есть опять не совсем свое, спокойное, но висящее на волоске и готовое уплыть из рук. Во-вторых, избушка эта досталась Паше в таком состоянии, что каждое утро олепинцы, тот же сосед Тореев, могут найти Пашу на печке, придавленной потолком и крышей, потому что на чем там все держится — известно одному богу. Приходила как будто комиссия от колхоза, осмотрела избушку и заключила, что для жизни она непригодна. Но можно понять и колхоз: в самом деле, не строить же для Паши новый дом, как если бы для колхозного бригадира или для нового председателя.

Есть один очень хороший выход и для Паши, и для колхоза. Я однажды завел с Пашей разговор об этом.

— Говорят, избушка у тебя совсем падает?

— А перцовочка, она полезна для старого человека, потому — в ней вещества. Бывало, мы с тетей Полей…

— Я говорю, избушка плоха у тебя.

— А Степанида Ивановна ни-ни. Совсем не любила винцо. И меня ругала.

— Я говорю, избушка-то…

— Ну и что?

— Плоха, говорят.

— Скоро упадет. Придавит меня на печке. Вот ей-богу.

— Хочешь, я поговорю в области, и тебя сразу возьмут в дом престарелых. Будешь на всем готовом. Тепло, чисто.

— Ну?

— Что ну? Давай согласие, я поеду в область.

— А пенсия?

— На всем готовом там будешь. Зачем же пенсия?

— А как же? Мне, можно сказать, государство навстречу пошло. Ты, говорит, Паша, трудилась, получай свою цифру. А если я в магазин захочу сходить? Бывает, селедочки привезут. Или вон колбасу давали. Вот ей-богу. Захочется посолиться селедочкой, и пойду в магазин. Белое винцо очень крепкое, сразу в голову ударяет, а если красное или перцовочка…

— В общем, ты подумай.

— Иван Митрич тоже не любил винцо. А тетя Агаша любила. Бывало, говорит: Паша, ты пенсию сегодня получила. Сходила бы, принесла четвертиночку. Я схожу, мы и выпьем. Огурчиком соленым закусим. А если, как сказать, в дом престарелых, там уже все будет по расписанию. Завтрак по расписанию. Обед по расписанию. Мне Дмитрий Кузьмич тогда говорил: иди, Паша, к нам в колхоз…

— Что же, ты решительно отказываешься от дома престарелых?

— Я ему говорю: я человек трудящийся. Ты мне скажи, что сделать, и назначь цифру. Может, я раньше других выйду, может, позже. Как это так без цифры. Не полагается. А если по расписанию на обед ходить, как сказать, по сигналу, то мы не согласны… А у вас все па-харошему, па-доброму. На будущий год, наверно, опять приедете?

— Приедем, если живы будем. Так, значит, не ездить мне насчет дома престарелых?

— А я опять приду к вам, погляжу. Все па-доброму, па-харошему.