Чтение онлайн

– Пашка!

Он косо, через плечо, глянул вверх.

– Ну?

– Опять, стало быть, лопоухого лентяя кормишь, да? Ишь он от грозы-дождичка как упрятался! Нажрался! Будет всю ночь напролет дрыхнуть, тащи прямо из-под носу что хочешь! Ворье да грабители по всей Москве артелями шастают!

– Да что ты, Татьянка?!
– возразил Пашка.
– Кто в такую непогоду воровать сунется?! А если насчет Лопуха... Так мне ему и дать-то нечего, сами с голода скоро пухнуть станем... От дождя нес спрятался. Мне мать велела дровишек принести, сырость в подвале, как в помойной ямине...

– Хи-хи-хи-хи!
– негромко, чтобы не услышал отец, засмеялась Танька.
– Дровишек! Скажешь тоже! Врать-то не выучился! Утром позавчера ваш Андрейка мало, что ли, дров наколол да натаскал под навес? За два часа до свету принялся колуном бухать. Папаня ему в окошко приказывали: прекрати, мол, безобразить, спать всю ночь не даете! То песни в полный голос, то вот дрова понадобились!

– А Андрей чего?
– с интересом спросил Пашка от сарая, снимая дверную защелку.

– Грубиян неотесанный твой Андрей, вот что!
– ответила "принцесса".
– Только и рявкнул в ответ: "Подите вы все к дьяволу! Ни жить, ни дела делать спокойно не даете!" Ну, папаня окошки и заперли наглухо: разве с таким шалым поговоришь?.. Ой, Пашка, выгонят вас папаня отсюда!

– Тебе-то что?
– хмуро спросил Пашка из темноты.
– Жалеть, что ли, станешь?

– А вдруг?! Хи-хи-хи-хи!
– донеслось сверху.

– Пусть твой папаня злостью своей подавится!
– крикнул Пашка из сарая.
– Не имеет он права, потому что Андрюха на царской действительной службе! Указ на то был!

– Какие вы все грубые!
– грустно сказала Танька.
– Что ты, что твой красавчик-брат... Никакого благородного обращения не понимаете!..

Не ответив, Пашка ощупью нашел спрятанные за поленницей листовки. Целы! Слава богу, целы! Если бы что с ними стряслось - как в глаза Шиповнику тогда смотреть?!

Он слышал, что окно на втором этаже со звоном захлопнулось, и даже не стал набирать охапку дров. Ни к чему! Засунул поглубже под рубашку пачку листовок, затянул потуже ремень и вернулся в подвал.

Мать мыла у стола миски и ложки. Отец, устало кряхтя, стаскивал сапоги с разбухших ног, отекших за двенадцатичасовую смену.

– Ма!
– окликнул Пашка, запирая дверь во двор.

– Что, сынонька?

– Так я снова туда, к казармам, побегу, караулить дальше. Вдруг Андрюху из Хамовнических в какое другое место перегонят? Болтали, могут сначала всех то ли в Александровские, то ли в Крутицкие казармы перевести.

Мать посмотрела с недоверием. Но Андреич с кровати сквозь зевоту подтвердил:

– И у нас в цехе разговор был. Будто изо всех казарм сперва в одно место, а уж потом на погрузку... Их сам черт не разберет, царевых придумщиков! С каждым годом все больше от народа таятся и все больше лютеют. Ну, однако, ты, Пашка, Андрюхину брезентовку накинь, снова дождь хлестануть может...

– Ладно, батя.

Помолчав, мать вздохнула:

– Горе ты мое, Пашенька! Рубаху-то на, надень сухую, промок весь. Вторую ночь не спишь, сынонька... Да пожевать хоть хлеба с картохами прихвати...

– Спасибо, мам! Там ребята, поди-ка, оголодали...

Переодевшись в сухое - больше всего боялся: промокнут листовки, размажется на них краска, - Пашка нащупал над кроватью брата его брезентовую спецовку. Рассовывая по ее карманам куски хлеба и картошку, вспомнил про свой сундучок. "А что? Неплохо на всякий случай прихватить какую-нибудь железку. Все вроде оружие!"

Стоя на коленях, выдвинул сундучок, принялся шарить на ощупь, что-то зазвенело у него под рукой. "О, свисток, срезанный Голышом у Обмойкина! Возьми, Пашка, авось пригодится!"

12. БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ

Дождь не переставал. Клокотала в канавах покрытая желтой пеной вода, выворачивала булыжины мостовых. Несла жалкие отбросы, обнажая нищету рабочих окраин.

Пашка торопился. Накинув на голову капюшон брезентовки, бежал, не глядя по сторонам.

Да и смотреть не на что и не на кого - на улицах безлюдье и тишина. В окнах тьма - спит намаявшееся за день рабочее Замоскворечье. Лишь второй этаж голутвинского особняка за узорной оградой празднично освещен. Из форточек выплескивается музыка, плывут по ткани занавесок тени танцующих. Здоровенные псы с лаем носятся вдоль дома, звенят кольцами цепей, скользящими по натянутой в палисаднике проволоке.

"Ну почему столько на земле несправедливостей?" - спросил себя Пашка, пробегая мимо, вдыхая доносящийся из форточек аромат чего-то вкусного-вкусного, чего он никогда и не пробовал. Трудно поверить матери, что где-то там, в небесной вышине, сидит добрый боженька и наблюдает царящую на земле неправду... Зачем тогда он?!

У пожарной каланчи Пашка с разбега остановился. Над ним, прямо над головой, загремел захлебывающийся медный звон.

Набат!

Он остановился, сбросив на плечи капюшон брезентовки, запрокинул голову. Едва различима на вышке темная фигура, взблескивает качающийся колокол.

Замоскворечье, как и другие окраины Москвы, горело часто, редкая ночь проходила без такого вот набатного сполоха. Горели бедняцкие дома и лачуги, горели ночлежки бездомных, пылали на заводах и фабриках цеха и склады. Потом расползались слухи, что хитрый купчина, фабрикант или домохозяин нанял для поджога бессовестных людей, чтобы получить с "Русского общества" или с "Саламандры" изрядный куш страховки за сгоревшие владения. Им, богачам, наплевать, что в огне пожаров погибают люди, сгорают их жалкие пожитки.

За набатным звоном Пашка не слышал, как распахнулись ворота пожарного депо, - едва успел посторониться. Громыхая по камням, выкатились красные пожарные колымаги с насосами и бочками, с лестницами и баграми. Храпели лошади. Блестели медные каски. Громовой бас командовал:

– Давай, ребятушки! Торопись, молодцы! Телефон надрывается: полыхает люто!

В другое время Пашка обязательно прицепился бы сзади к одной из колымаг, помчался на пожар. Есть в бушующем огне неодолимая притягивающая сила.