Чтение онлайн

— Два месяца. Два месяца… Вот так вот, значит… Ну, что ж, и на худом масле можно блинов напечь.

— Никак придумал что?

— Придумал. Знает ли чухонка, что муж её вконец оставить решил?

— Пока не ведает.

— Вот и расстарайся, чтоб через пятые руки, но проведала. Остальное я на себя беру… Что ж Петру Алексеичу не терпится так? Неужто есть кто на примете?

— Этого, уж извини, я никак прознать не могу. Не настолько я близок к царской особе.

— Может, принцесску какую немецкую сватают? Ладно, дознаюсь. Есть у меня верные люди в Петергофе, и от особы царской не так уж далеки. А Ваське отпишу, чтобы там в Европах своих поспрашивал, не ездили ли люди государевы собирать портреты принцесс… Вот тебе и царь-батюшка — седина в бороду, бес в ребро. Лучше б ему было помереть месяц тому…

— Бог с тобою, что ты такое говоришь?

— Ну, коли выжил, значит, на то воля божья была. А ты не пугайся. Если по-нашему станется, государь и далее править станет, сколько бог отмерит. Да только не видать ему больше сыновей. Петруше, внуку, после него править!

— Меня ты, само собой, в подробности посвятить не желаешь?

— И рад бы, да сам ещё не ведаю, как именно всё провернуть. Но чухонку надо бы того, обрадовать. Пускай клобук готовит да заранее постится. А ещё лучше, ежели она сляжет. Вот тут нам в помощь будет один пакостный человечишко, коего государь пять лет назад в Казань за неистребимый блуд сослал. Выехать он оттуда не сможет, но на письмецо моё ответит непременно…

«Бог мой, до чего же красивый народ, — не без сожаления подумал господин вице-президент Коллегии Иностранных дел, раскланиваясь перед чинно сидевшей дамой. — Воображаю, каковыми мастерами должны быть их ваятели, чтобы достойно запечатлеть такое совершенство».

Изумрудно-зелёный шёлк нездешнего платья сиял в скудных лучах зимнего солнца, проникавших сквозь оконные стёкла и тонкие занавеси. Диковинная диадема белого металла с крупным зелёным камнем посредине венчала густые золотистые волосы, свободно струившиеся по плечам, а из-под волос виднелись острые кончики ушей.

«Интересно, альвы умеют ими шевелить?» — мелькнула неуместная мысль.

Остерман неплохо разбирался в людях, и мог на глазок определить возраст собеседника, не ошибившись более, чем года на три в любую сторону. С альвами по понятной причине дело обстояло хуже. Истинный возраст некоторых из них, скажем, той же старой княгини, потрясал: никак не менее двенадцати тысячелетий. Прочие, выглядевшие помоложе, также прожили на белом свете немало, оставив далеко позади библейского Мафусаила. Интересно, сколько на самом деле этой принцессе, которой, если верить её зрелой красоте, не более тридцати?

— Мы встречались вскоре после похорон моего батюшки, — медленно кивнула альвийка, изобразив снисходительную усмешку. По-немецки она говорила с певучим незнакомым акцентом. — Вы изволили выразить нашей семье соболезнования.

— Точно так, ваше высочество.

— Нет, нет, не награждайте меня титулом, на который я не имею права, — в голосе принцессы засеребрились едва слышимые ироничные нотки. — Мы всего лишь верные подданные императора России, его милостью сохранившие княжеский титул.

— Простите меня за мою бестактность, ваше сиятельство, — Андрей Иванович широко улыбнулся. — Я полагал, что ваш брат является суверенным государем по образцу касимовских царей.

— Право же, не стоит извиняться, господин барон, — дама изящнейшим жестом указала ему на резной стул, обтянутый шёлком. — Вы просили передать, что у вас ко мне есть некое дело. Прошу вас, присаживайтесь. Обсудим ваше дело… хотя я, честно сказать, теряюсь в догадках, каково оно может быть. Ведь я, — добавила она с улыбкой, — не обладаю никаким влиянием при дворе. Разве что у вас есть дело к моему брату?

— О, нет, ваше сиятельство, — Остерману ничего не оставалось, кроме как принять приглашение и осторожно, будто под ним был не стул, а горячая плита, усесться на краешек. Отчего-то в присутствии этой дамы он чувствовал себя неловко. — Прежде я обязан принести извинения за то, что оторвал вас от ваших собственных дел. Не откажите в милости, примите от меня скромную компенсацию за доставленное неудобство.

Ларчик, который он держал в руках, был прост и незатейлив. Такой можно купить на любом московском или петербургском рынке — деревянная шкатулочка, покрытая простонародным резным узором. Но ему нравились такие нехитрые поделки, в них удобно было подносить подарки, подобные тому, что он заготовил для альвийки. Ловкое, привычное движение — крышка откинулась, открывая плоскую бархатную подушечку, на которой лежали два странных продолговатых предмета, покрытых затейливой росписью.

Принцесса хорошо скрыла своё искреннее удивление. Только веки чуть дрогнули.

— Что это, господин барон? — спросила она.

— Это, ваше сиятельство, древние сосуды, которые иногда находят в земле таврические греки, — охотно пояснил Остерман, привстав и с поклоном подав шкатулку даме. — Сосудам этим более двух тысяч лет. В оных знатные эллинские женщины изволили хранить ароматные притирания. Греки, что втайне от магометан, запрещающих всяческие изображения людей, привозят иногда эти ископаемые древности, уверяют, что в иных сосудах сохраняется даже приятный запах.

Альвийка, не проявив, впрочем, никакого пиетета к старине, осторожно вынула обе вещицы и принялась разглядывать роспись. По белым бокам чёрной краской либо лаком были выписаны человеческие фигуры. На одном сосуде был изображён эллинский воин в доспехах и с копьём, а на другом — танцующая девушка.

— Какая искусная… наивность, — улыбнулась принцесса, аккуратно укладывая древние сосуды обратно в ларец. — У нас так или наподобие рисуют дети.

— Верно подмечено, ваше сиятельство, — согласился хитрый царедворец. — Ибо как иначе можно назвать древние государства, если не детством человечества?

— Но я не могу это принять, — с сожалением продолжила дама, скромно отводя взгляд глаз, таких же изумрудных, как её платье. — Насколько я знаю, древности подобной сохранности немало стоят, и это, должно быть, очень дорогие вещи.

— О, ваше сиятельство, не беспокойтесь. Это в Европе, через трёх перекупщиков, сии сосуды стоили бы немало денег. Мне же они обошлись в сумму столь скромную, что её не стоит даже упоминать. Истинная же их ценность заключается не в количестве уплаченного серебра, а в самой древности. Ведь давно уже нет ни Эллады, ни её городов-колоний, давным-давно умерли прежние владелицы этих прелестных вещиц, а мы с вами имеем удовольствие любоваться оными. Прошу, ваше сиятельство, окажите милость принять мой дар, сделанный от чистого сердца.