Чтение онлайн

Обойдя церковь, Артур поднимался крутым проулком. На углу была булочная, где продавался всегда горячий хлеб с хрустящей корочкой. В следующем проулке находился магазинчик без вывески, ошеломивший Артура пестротой и обилием съестных товаров.

Вынужденный посещать его раз в три–четыре дня, он, стараясь не особенно глазеть по сторонам, покупал самое необходимое — яйца, йогурт, маслины, мягкий несолёный сыр, иногда длинную пачку бисквита, изготовленного фирмой некоего Попандопулоса. Все разнообразные сорта бисквитов были изготовлены только греческой фирмой Попандопулоса. Остальные продукты кричали о себе названиями чуть ли не всех стран мира — Англия, США, Германия, Швейцария, Франция… Даже Кения.

Почти всегда он оказывался один в этом магазинчике. Если, конечно, не считать хозяина — хитрого старикана. В первый же раз тот нагло обсчитал его на 200 драхм — целый доллар.

Как ни старался Артур экономить, деньги таяли. Особенно опасным испытанием стали посещения лавки, где у входа и внутри наклонно стояли ящики с фруктами и овощами.

Огромные, готовые лопнуть от переизбытка сока, помидоры, крупный, длинный картофель, ярко–синий репчатый лук, чесночные головы величиной с кулак; апельсины, плоды киви, которые здесь называли актинидией, гроздья бананов, мускатный виноград, грецкие орехи, каштаны, зимние сорта груш, яблоки, золотистые, тонкокожие лимоны…

Лимоны были особенно дёшевы. Он брал из стопки у кассы несколько прочных целлофановых пакетов, накладывал в них всего понемножку, потом, после взвешивания, расплачивался. Всегда получалась неожиданно большая сумма. «Ничего, — успокаивал себя Артур. — Распределю эти фрукты–овощи на две недели, ну на десять дней. В конце концов на рыбу-то денег не трачу, мандарины дармовые».

Он приходил в свой дом, раскладывал в нижней комнате покупки, чистил и потрошил часть рыбы, обваливал её в муке с солью, и пока она жарилась на оливковом масле, нарезал в стеклянную тарелку помидоры с луком.

После обеда брал с собой грушу или банан, поднимался наверх работать.

В те дни, когда в холодильнике имелся запас рыбы, когда не нужно было посещать магазины, время проходило в молчании. Порой сутками не произносил он ни слова, ни звука.

Сначала это очень тяготило Артура. Он иногда ловил себя на том, что поёт песни времён гражданской войны.

Как-то вечером позвонил Манолис:

— Артурос, how are you? [11]

— Thanks. All right, [12] — ответил Артур.

А что он ещё мог сказать? Жаловаться на то, что ночи все холоднее, что денег — в обрез? Ему и так дали в бесплатное пользование целый дом, саму возможность прожить зиму в этом раю.

Поздним вечером, посмотрев после программы новостей какой-нибудь фильм или специфическую греческую телевикторину с участием красоток со всего мира, Артур вместе со своим другом — итальянским обогревателем — спускался по наружной лестнице. Крупные звезды, а иногда и луна пристально смотрели на него. Порой между ними быстро продвигались мигающие огни самолёта.

В нижней комнате было холодно, как в погребе. Он выпивал чашку горячего чая, брал с полки буфета батарейный радиоприёмник «Сони» с длинной антенной и, погасив свет, забирался в своё логово из двух одеял и ковра. Нужно было под особым углом держать антенну, чтобы из хаоса коротковолновых станций Турции, Италии и Ирана уловить прерывистый голос России.

Вскоре руки, держащие приёмник, подмерзали. Артур опускал его на пол рядом с вращающим лопастями обогревателем.

…Теперь, когда вторые сутки бушевала непогода, когда вырубилось электричество, Артур Крамер осознал, что конец ноября и двадцать дней декабря прошли для него почти счастливо, а вот что делать сейчас — как он будет работать, как жить, он себе не представлял.

Хотя гроза отгремела, ветер все с той же неистовой силой гудел в органе узких улиц, заливаемых ливнем.

Артур отошёл от балконной двери, на ощупь нашарил на столе коробок, чиркнул спичкой, взглянул на циферблат часов. Было пятнадцать минут двенадцатого. Так или иначе, приходилось выходить под этот ливень на лестницу, спускаться в свою берлогу. «Господи! — в сердцах подумал Артур, гася спичку и бросая её в пепельницу. — Отца–матери давно нет, Анна умерла, батюшку убили. Живу в чужой стране, в чужом доме. Из милости. Один среди всего чужого…»

В дверь осторожно постучали.

Артур подумал, что ему показалось. Стук раздался снова.

Он подошёл к двери, запертой по московской привычке. Громко спросил:

— Who is it? [13]

Осторожное постукивание повторилось. Артур повернул ключ в скважине, отворил дверь.

Перед ним с длинной свечой в одной руке и глубокой тарелкой, накрытой фольгой, в другой стояла старуха.

— Come in. [14]

Старуха переступила порог, протянула свечу.

Пока Артур суетливо зажигал её, пока доставал замеченный ранее на буфете старинный подсвечник, старуха все так же недвижно стояла со своей тарелкой.

Он поставил подсвечник с горящей свечой на маленький столик у телефона, повторил:

— Come in.

Старуха молча поклонилась, подала тарелку.

Это была очень старая, полная женщина, одетая во все чёрное. Тяжело дышала. «Гипертония, — определил Артур. — Ишемическая болезнь. И, вероятно, эмфизема лёгких».

— Thank you, — сказал он, принимая тарелку и относя её на стол. — Sit down, please. [15]

Но старуха повернулась к двери. Артур ухватил её за мокрую вязаную кофту, с трудом повернул к себе. Стало ясно, что она не понимает ни одного английского слова. Он ткнул себя в грудь, громко сказал:

— Артур. Артурос! Понимаешь? Я — Артур!

Старуха улыбнулась. Улыбнулись её глаза.

Он вопрошающе показал на неё:

— А вы? Вы кто? What's your name?! [16]