Печать мастера Том 2
Шрифт:
Высокомерные выскочки. Что Блау, что Арры, что Фу — считают себя выше других. Все кланы одинаковы. У всех есть тюрьмы, рабы и менталисты — и он не обольщался ни на мгновение — как только Глава Фу отдаст приказ, этот бородатый мозгоед выпотрошит ему голову… или смешает все воспоминания, как сделали Арры, или… посадит в темницу, как Блау.
Или…опять отправят вниз. Туда, откуда он еле выбрался прошлый раз.
При мысли об Алтаре Косту передернуло.
Нет! Вниз он больше не собирался!
Все они одинаковые. Доверять нельзя никому из них. И Фу ничем не отличаются от других.
«Арры продали тебя Фу… Ты принадлежишь Фу — весь, каждая капля крови».
Продали? Принадлежишь? Он не вещь. Он же не кисть или пергамент, которую можно купить в лавке? Что значит — «продали»?
Эту мысль Коста прокручивал в голове полночи, и решил, что дело в Аукционе. Арры купили его — заплатили полновесными фениксами, поставили на купчей оттиск силой… и поэтому смогли — продать?
А теперь… его могут продать Фу? Как вещь, которая принесет больше пользы? Он так и будет переходить из рук в руки, из клана в клан? И очередная «госпожа» будет требовать подчинения, и чтобы он встал на колени?
Коста не согласно тряхнул головой, когда при мысли об этом перед глазами вспыхнули алые круги, и задышал — часто, размеренно и глубоко.
Не вещь. Не вещь. Не вещь.
Он спас там внизу калечного господина. Ему не говорили об этом — никто и слова благодарности не сказал, но он — знал. Чуял. Что они прошли по самой Грани.
Он спас господина — а у него немного подрос круг силы. Равная сделка. Видит Великий, больше он ничего не должен Фу.
Как только целитель скажет, что сила стабилизировалась — он сбежит отсюда. А пока… будет искать возможности и способ.
Мгновения шли за мгновением, но алое марево ярости так и вспыхивало перед глазами в рваном ритме.
Вдох-выдох-вспышка. Вдох-выдох-вспышка.
Его заперли, поэтому даже намочить голову в купальне он не мог. Влажный ночной жар из окна не остужал, и Коста метался из угла в угол, пока его взгляд не упал на кисти.
Рисовать! Он может рисовать и вылить все эмоции на пергамент — ярость, гнев, страх, несправедливую обиду.
Он рывком освободил стол, сдвинув всё в сторону и вцепился в спасительную кисть.
Вдох-выдох-вспышка. Вдох-выдох-штрих.
Вдох-выдох-вспышка. Вдох-выдох-линия.
Очнулся он к утру, и то, потому что кончились чистые листы — полностью. Весь стол, пол вокруг, место у кровати было усыпано белыми пергаментами. Некоторые были изрисованы с обеих сторон.
Шея затекла — он повел плечами, разминая, и… палец покраснел — у него давным давно не было мозолей от рисования.
Внутри было пусто, звонко и тихо. Так тихо, что обвини его сейчас Госпожа дома Фу в краже родовых артефактов, он бы и глазом не моргнул.
Блаженная тишина.
За окном серело — полоска розового уже окрасила пески, в саду запели птицы. Коста небрежно сгреб рисунки с пола, подровнял стопку и начал перелистывать.
Он не помнил, что рисовал.
Первый рисунок, второй, третий. Лица, люди, лица. Господина Фу он нарисовал на фоне заката, и над ним парила большая птица, почти, как на гербе рода Фу, на который он насмотрелся до тошноты за эти дни.
Лиса…
Коста нахмурился, изучая собственный рисунок, пытаясь понять, как ему вообще пришла в голову идея изобразить Рыжего связанным, лежащим на лавке — явно пыточной, со стянутыми у головы руками и исполосованной спиной.
Придет же такая чушь… Это всё злобная госпожа со своими наказаниями. В Храме Великого не наказывают послушников…
Хитрый Сейши, смеющийся Семнадцатый и… несчастный Пятый.
Одну из миловидных служанок госпожи, он нарисовал с ребенком на руках; кухарку… мертвой… а она живее всех живых!
Были лица людей, которых он не помнил, когда видел и кто они. Встречал в трюме? На аукционе? На побережье?
За…
Коста вытащил следующий рисунок.
Заноза. Почти такая, как он ее запомнил. Почему-то с коротко стриженными волосами в мальчишеских штанах и большом кафтане, вешала белье во дворе… Вокруг лежит снег, горы таят в туманной дымке…
Что за…
Коста смял лист и бросил в корзину для мусора. Туда же отправились ещё с десятков бесполезных рисунков — четвертый ярус поместья, башенки справа, башенки слева, а потом и вся пачка со стола целиком. Всё, что он нарисовал за ночь.
Утрамбовав пергаментами корзину доверху, Коста запнул её под кровать.
Он не хочет помнить.Какой от этих воспоминаний толк?
Его выпустили к вечеру следующего дня.
Просто открыли засов, и, опустившая глаза в пол притихшая служанка, внесла поднос с привычно скудным ужином — чашка риса и кувшин чистой воды.
А потом пояснила «юному господину», что слуги искали «пропажу» весь день и сбились с ног. И что недоразумение окончено — и не стоит сердится на первую леди дома Фу… Маленькую статуэтку угнала Сира — пушистая воровка, и инцидент исчерпан.