Чтение онлайн

Ее долго не было, и он узнал, что она снова легла, когда хлопнула дверь, а затем заскрипела кровать.

С одной стороны, у Эмиля есть уже заснувшая жена, прижавшаяся к нему бедром; у него есть сын, мебель, свой домашний очаг – скромная человеческая ячейка, которую он старательно выстроил.

С другой стороны – за перегородкой – женщина, которой он ни разу не видел, женщина, к которой посреди ночи присоединится мужчина, и, быть может, Эмиль услышит ее волнующий голос.

Он чувствовал, что разрывается, что он уже виноват, тогда как ничего еще не сделал.

Хотя его отец и был атеистом, Эмиля крестили, и он ходил на уроки катехизиса. С той поры он побывал в церкви всего несколько раз: на собственном венчании и на разных похоронах.

Все же у него в памяти еще оставались обрывки религиозных текстов, и он казался себе христианином, теряющим веру.

Его тянуло ко сну.

Стояло воскресное утро без колокольного звона, без старух в черном, уже с шести часов стекавшихся к мессе, без шествия по тротуару празднично одетых семей.

Наоборот, еще громче, чем в будние дни, ревели моторы, раздавались громкие возгласы. Люди набивались в машины. То на одном, то на другом этаже высовывалась из окна какая-нибудь мамаша и громко спрашивала у своих, не забыли ли они купальники или термос. Дети спорили из-за мест у окон, и в воздухе уже раздавались звуки пощечин.

Большинство направлялось к морю, некоторые – в лес, были, вероятно, и такие, кто ехал куда глаза глядят.

В то утро Эмиль Жовис спал долго, ощущая сквозь сон царившее в квартале оживление; когда же он встал, Бланш уже пылесосила в гостиной, стеклянные двери, которые вели оттуда на террасу, были широко распахнуты.

Он поцеловал ее в щеку. Они редко целовались в губы. Для них это являлось прелюдией к сексуальным отношениям, и им бы показалось, например, непристойным обмениваться подобными поцелуями в присутствии Алена.

– Хорошо спалось? – спросила она у него.

Он ответил утвердительно, что было неправдой. Он действительно пытался заснуть. Но до него донеслись голоса, поток ругательств, скабрезности.

На сей раз он старался не слышать их. Ему удавалось уснуть на какое-то время, пока его снова не будил какой-нибудь стон или крик. Ему казалось, этой сцене не будет конца. Она уже переходила в кошмар. Неужели те, за стенкой, так и не устанут от этой комедии? Ибо он был просто не в силах вообразить, чтобы два нормальных человека...

Он даже заколебался: а не знают ли они о его присутствии за стенкой и не забавляются ли они, перемигиваясь друг с другом, тем, что разыгрывают его?

Он мог бы поклясться, что, когда открыл глаза в последний раз, сквозь ставни уже просачивалось немного дневного света и почти сразу же взревели моторы – это начинали разъезжаться стоявшие на авеню и соседних улицах машины.

Он стоя выпил свой кофе на кухне. Рогаликов не было. По воскресеньям булочник не приходил Впрочем, по утрам он ел не всегда. Все зависело от настроения.

Уже было начало девятого, и он подумал о залитой солнцем террасе на Вогезской площади, о прохладном, запотевшем бокале, о веселом цвете пуйи.

– Ален еще спит?

– В ванной его нет.

Так что он первым залез в ванну и, отдавшись мечтам, пробыл в ней дольше обычного. Затем он принялся бриться, слушая при этом выпуск новостей по радио. Ну конечно же – уже дорожные происшествия. Статистика. Столько-то машин в час в западном направлении и столько-то в южном. Отличная погода в Довиле и пробка в Оксерре.

В сущности, ему нравилось вот так копаться в воскресное утро, пусть даже он и принимал усталый или брюзжащий вид. Он надел брюки, рубашку с открытым воротом, вышел на террасу и стал оттуда наблюдать за суетливой жизнью квартала.

Больше половины машин уже уехали, оставив огромные пустоты между теми автомобилями, что еще стояли. Красная спортивная машина находилась прямо под ним. Он посмотрел в сторону окон Фарранов. Ибо теперь он знал, как зовут его соседей. Жан Фарран. На визитной карточке, прикрепленной к почтовому ящику, соответствовавшему их квартире, не была указана только профессия.

В этом доме можно было встретить кого угодно: рантье и молодые пары, многодетные семьи и незамужнюю девицу Маркули. Французские фамилии и иностранные. Один Зигли, семейство Диакр и супружеские пары Декюб, Делао, Пипуаре и Лукашек.

Среди указанных в визитках профессий – один оценщик, один инженер, одна маникюрша, один начальник отдела в министерстве финансов.

Разумеется, еще слишком рано для того, чтобы на своей террасе показался Фарран. Он, наверное, спит, и Жовис представил себе их обоих – мужчину и женщину, – как они лежат, не прикрытые из-за жары даже простыней.

Появился Ален, в пижаме и с заспанным лицом.

– Мама, ты приготовишь мне яйца?

Он не говорил «доброе утро», но прежде чем сесть за кухонный стол, подставлял для поцелуя лоб сначала матери, затем отцу.

– А как тебе их сделать?

– Всмятку. Нет, сделай яичницу. Не забудь ее перевернуть.

– Ну как, выспался, сынок?

Бормотание. Ален медленно отходит ото сна, пытается пить кофе совсем горячим, не дожидаясь, когда тот немного остынет.

– Чем мы сегодня займемся? – спрашивает он и уже враждебно добавляет: Что, поедем в Кремлей?

– Нет, я позвонил отцу и сказал, что мы пропустим одно воскресенье.

– Отправимся куда-нибудь обедать?

– Думаю, останемся здесь. Это наше первое воскресенье в Клерви. Твоя мать еще не видела окрестностей.

– Когда ты мне купишь мопед?

– Если хочешь, завтра.

– А мы найдем в шесть часов открытый магазин?

– На авеню Гранд-Арме всегда можно найти открытые в это время магазины.

– А мне будет разрешаться ездить на нем в Париж?

– В первое время нет. Нужно, чтобы ты пообвыкся.