Чтение онлайн

Девушка споткнулась, и, прежде чем она успела упасть, он подхватил ее, подняв на руки. О Господи. Глаза ее были закрыты. В брюках у него пылал пожар. Джон положил ее на кровать и сделал движение, чтобы уйти, но ее веки вдруг задрожали в тщетном усилии открыться, и она схватила его за руку.

— Не уходи.

— Ты уверена, Кэти? Мы пьяные, очень пьяные.

— Скажи, что любишь меня, — прошептала она.

Были ли это ее слова или просто слова из песни?

Джон ответил ей своими словами, идущими от самого сердца.

— Ты сама знаешь, что люблю, — срывающимся от желания голосом сказал он.

Она продолжала напевать, мотая головой, а он тем временем разделся, отбросив свои джинсы и трусы в сторону. Затем он снял с нее шорты и трусики; горячая кровь, гулко пульсировавшая в висках, и звуки музыки ослепили его, он видел только ее красоту и чувствовал, как неудержимо хочет ее.

— Кэти… Кэти, открой глаза и скажи мне, что ты сама этого хочешь, — прошептал Джон, погладив ее по ноге и еле справляясь со своей эрекцией.

Она сама раздвинула ноги, но едва его член коснулся мягкой развилки между ее бедрами, Кэти мечтательно пролепетала сонным голосом:

— Трей…

Джона подбросило с кровати быстрее, чем если бы с потолка на подушку внезапно свалилась гремучая змея. Рот Кэти безвольно открылся, она погрузилась в глубокий пьяный сон и даже не шевельнулась, когда он снова надел на нее трусики и шорты, а потом накрыл синим одеялом, которое держал в шкафу. Он выключил музыку, а сам пошел в ванную, чтобы принять холодный душ, по пути отметив, что бутылка виски почти пустая. Через пять часов он разбудил ее. Она все еще была пьяна.

— Господи, Джон, — простонала Кэти, хватаясь за голову. — Что произошло?

— Ты немного выпила, точнее сказать, выпила очень прилично. — Он натужно усмехнулся.

— Который час?

— Шесть.

— Боже мой! Бабушка еще в библиотеке. — Вдруг она прикрыла рот ладонью. — Джон, я думаю, что меня сейчас вырвет.

— Иди сюда. Прости за беспорядок.

— Это ты меня прости.

Он пожалел, что не вымыл туалет. Он пожалел, что сегодняшний день вообще наступил. Он еще много о чем пожалел. Когда она вернулась, лицо ее было цвета немытой белой кафельной плитки у них в ванной.

— Я чувствую себя ужасно, — простонала Кэти.

— Я тоже.

Стоя перед ним, она со вздохом обхватила его за талию и устало положила голову ему на грудь.

— Я, должно быть, полностью вырубилась, — пробормотала она. — Последние несколько часов были для меня как… ладно, проехали. Может, я говорила или делала какие-то глупости?

— Ты практиковалась в пении.

— Ой. Что-нибудь еще?

— Ты немного храпишь во время сна.

— Мне уже говорили об этом. Что-то еще?

— Ничего.

— Уверен?

— Конечно, уверен. Можешь не сомневаться.

Она подняла голову и нежно посмотрела ему в глаза.

— Я верю, Джон, всем своим сердцем верю. Именно это я так люблю в тебе. Я полностью могу доверять тебе.

— Слушай, давай я сначала завезу тебя домой, а потом заеду за твоей бабушкой. Ты не в той форме, чтобы садиться за руль.

— Ох, спасибо. Ты такой любезный, — рассеянно произнесла она и, отстранившись от него, стала оглядываться по сторонам в поисках своей сумочки. Он был как хорошая мебель — настолько надежная, долговечная и всегда под рукой, что о ней просто забываешь. Она вынула из сумочки ключи от машины и с улыбкой протянула ему. — Я переживу это, Джон. Когда мое сердце все поймет, я приму это и головой. А сейчас я просто не могу взять случившееся в толк. Я заказала на завтра свою пегую лошадку с белой гривой и после работы отправляюсь на конную прогулку. Может, вы с Бебе тоже поедете со мной?

— Да, конечно, — ответил он; горечь застряла в горле тугим обжигающим комком. — Звучит заманчиво. Я ей позвоню.

Но на следующий день они с Бебе отправились на арендованных лошадях в прерию одни. Трей снова вернулся в жизнь Кэти.

Впервые в жизни он перегнул палку и зашел слишком далеко со своей тетей, и теперь она не была настроена прощать его. Она узнала о том, что произошло, от Эммы и на следующее утро даже не захотела смотреть на него, хотя и слепой бы заметил, каким несчастным он себя чувствовал. Они с ним никогда не обсуждали очень личные вопросы, в основном из-за того, что Трей не был с ней полностью открыт. Она была его попечителем, он — ее подопечным. Их разговоры сводились к фразам типа «Трей, ты сделал свое домашнее задание?» или «Тетя Мейбл, вы не видели мой коричневый пояс?» — вот, собственно, и все общение.

Однако теперь Трею хотелось, чтобы они с ней были ближе, ибо только тогда он мог бы признаться своей тете в том, какова настоящая причина их разрыва с Кэтрин Энн.

«Я сделал это не потому, что больше не люблю Кэтрин Энн, тетя Мейбл. Как раз наоборот: я сделал это потому, что люблю ее. Я не хотел, чтобы она еще сильнее привязывалась ко мне, человеку, который однажды может оказаться несостоятелен как мужчина, тогда как я точно знаю, что она непременно захочет детей. Если бы я рассказал ей всю правду, она все равно осталась бы со мной. По этой причине она никогда бы меня не бросила. Такой уж она человек. Поэтому я и люблю ее».

Он мог бы рассказать своей тете о том, как сияли глаза Кэти, когда, придя к нему на работу в «Аффилиейтид фудс» в прошлом ноябре, она держала на руках младенца, пока его мама разгружала свою корзинку с покупками. «А я вряд ли смогу сделать так, чтобы глаза Кэти зажглись от материнского счастья, тетя Мейбл. Конечно, со временем мы могли бы усыновить ребенка, но одному Богу известно, как все сложится. Кэтрин Энн заслуживает иметь своих собственных детей, белокурых и голубоглазых, таких же восхитительных, как она сама. А теперь, учитывая все это, не кажется ли вам, что будет лучше причинить Кэти — и мне тоже! — боль сейчас, сказав, что я изменил ей (что на самом деле сделал — телом, но не сердцем), чем рассказывать ей всю правду?»

Трею очень хотелось объясниться со своей тетей и услышать ее мнение как женщины. Понимание с ее стороны очень утешило и поддержало бы его. Скорее всего, она согласилась бы с ним, сказала, что им с Кэти всего по восемнадцать, что они слишком молоды, чтобы в таком возрасте привязываться к какому-то одному человеку, говорить о детях и женитьбе. Впереди у каждого из них свое будущее, карьера — вся жизнь! Но его тетя выстроила стену неприятия между ними, а атмосфера осуждения была такой густой, что ее впору было разливать черпаком по мискам. Тетя Мейбл обожала Кэти, и теперь в ее глазах он казался самым большим проходимцем всех времен и народов. Трей стал сам менять постельное белье у себя в комнате, чтобы она не заметила слез на его подушке, но она расценила это как попытку вернуть ее расположение.